Флора Торн

Берегитесь, тетя Аделаида!

© Торн Ф., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Предисловие

Англия конца сороковых и начала пятидесятых годов была страной, где из руин восставали не только кирпичные стены, но и удивительное героическое терпение ее жителей. К 1948 году Лондон уже не горел, но еще не сиял. Улицы сохраняли запахи копоти и бензина, по закоулкам бродили тени погибших со времен «Блица», а рационирование стало невидимым дирижером британского быта: хлеб выдавался по нормам, куриные яйца напоминали о довоенной роскоши. Кофе был экзотикой. По тому, что человек пил растворимый Camp Coffee в бутылке с колониальной этикеткой, можно было определить, что он недавно вернулся из-за границы или же имеет крайне прогрессивные взгляды, если променял на это традиционный английский чай.

Нехватка еды объединила всех англичан под лозунгом Dig for Victory – «Копай ради победы». Тенистые сады и клумбы колледжей превратились в фермерские поля. Даже газоны Оксфорда засаживались капустой и горохом. То была практически сюрреалистическая овощная картина кисти Джузеппе Арчимбольдо. Многовековой Оксфорд пытался балансировать между прежним величием и новыми порядками, и в ту пору только самые настойчивые духом и жадные до знаний могли перенести скудные условия размещения. За готическими арками скрывались не только стихи Милтона, но и сквозняки и овсянка без масла. Студенты ходили в шерстяных гетрах и пальто, топили камины в помещениях. В коридорах можно было встретить пижонов, ученых-французов, американцев и беженцев.

Но серый дым вылетал из студенческих общежитий и летел по стране дальше, по пути растворяясь в воздухе, пропитанном цветочными букетами оранжерей. Тьма не существовала без света. Послевоенные годы стали удивительным временем ботанического энтузиазма. Побеги растений стали символом тяги к возрождению прежней жизни. Деревенские ярмарки становились местом народной любви и правом представить любимые георгины. Ботанические выставки в Лондоне собирали толпы неравнодушных, как раньше скачки или танцы. Пожалуй, это был тот срез времени, когда Англия решала для себя, в какую сторону ей двигаться: держаться за викторианскую стойкость или идти за модернистской мечтой. Уже фантазировали о нейлоне, тайком читали американские журналы, и, судя по воцарившимся мелодиям The Beatles, мини-юбкам и экспериментам с сознанием, Англия, кажется, выбрала второе. Но пройдет еще целое десятилетие, прежде чем на поверхность Кингс-Роуд выплывет желтая подводная лодка, а Мэри Куант изобретет оружие массового освобождения.

Пятидесятые постепенно укрепляли дух свободы: через тедди-боев, дерущихся с морскими пехотинцами и презирающих сдержанность монархии; со сдвигами в литературе «Сердитых молодых людей» вроде Джона Осборна и Алана Силлитоу – детей рабочих, которым наскучил английский снобизм. Но пока еще можно было насладиться традиционной Англией, где в маленьких деревнях с одним пабом и двумя улицами спорили, можно ли повесить в читальне новый портрет королевы и пересаживать герань в августе. У булочницы были свои взгляды на приходского викария, у викария были свои догадки о том, кто вытаптывает клумбы у библиотеки. Однако все это никоим образом не нарушало сложившийся общественный порядок, основанный на традициях и репутации. Поэтому репутации спасали, рискуя жизнями и бессовестно пуская ложь в глаза. Автобус свингующего Лондона укатился в будущее, но жители до сих пор предпочитают пить чай в фарфоровых чашках и не отказываться от сбережения электричества, а значит, Англия, как и положено острову, выбрала оба берега. И если вы приедете в отдаленные уголки королевства, то можете насладиться жизнью, подобной той, что идет в вымышленном Литтл-Милфорде. Здесь вовсе не против прогресса, просто пусть он сначала покажет себя как следует где-нибудь в Лондоне.

Глава 1. Женский клуб «Лаванда и перо»

В помещении, где заседал женский клуб «Лаванда и перо», то и дело раздавались кокетливый шепот и смешки. Их можно было ожидать от дам помоложе, но собравшимся читательницам, как и Аделаиде, было уже порядком за сорок. Как только шляпки склонялись друг к другу, до уха Аделаиды доносилась очередная острота про «смертельные розы». Она посильнее вдавила ручку в бумагу и каллиграфическим почерком вывела: «С наилучшими пожеланиями от Аделаиды Уотерхейм».

– Не увлекайтесь сортом «памяти доктора Жамена», мистер Кроуфорд. – Едва взгляд упал на обложку с бутонами в брызгах крови, у Аделаиды вырвался вымученный смешок. – Как видите, он бывает опасен.

– Я предпочитаю чайный гибрид Peace [1] . – Пожилой джентльмен сердечно поднес к груди шляпу. – Хоть это и не совсем патриотично. Для моей жены Элейн, – добавил он. – Сама она прийти уже не может.

Лицо Аделаиды смягчилось.

– Мы все предпочитаем мир, мистер Кроуфорд, – улыбнулась она. – Так что вы не меньший патриот, чем я.

Под первой строкой Аделаида добавила несколько личных пожеланий для Элейн и протянула книгу. Затем взяла следующий экземпляр. Подумать только, даже черенки французской розы прятались от нападок войны в Италии и Турции, чтобы, когда придет время, прорасти любопытными лицами сквозь маску фашизма. К счастью, садовод Меян предвидел вторжение во Францию и отправил свое детище к друзьям. Аделаида меланхолично покачала головой. Может, в этом и крылся знак, что с миром еще не кончено, если новым розам судьба благоволила спастись и расцвести в уголках самых разных стран.

Аделаида раздраженно постучала пальцами по столу. Она-то превратила цветы в орудия убийства. И собственное факсимиле. И с двусмысленностью в этот раз явно переборщила. Назвала наследницу Арджентов Розой, еще и оставила возле ее тела алый букет. Неудивительно, что читатели почувствовали некоторое удушение. Аделаида мысленно выразила надежду на то, что Элейн Кроуфорд не страдает чем-то вроде астмы.

С легким чувством вины она занесла ручку, но в уютный аромат ванили, липового чая и старого картона вдруг ворвался бриз узнаваемых духов фирмы Bourjois. Аделаида с досадой повела носом и уткнулась в витиеватое заглавие «Последняя роза из Брамблхолла».

– Аделаида! – голос, пропитанный Soir de Paris, настойчиво вытянул ее обратно. – Моя дорогая! Неужели это та самая миссис Уотерхейм, которая написала роман «Белая лилия, черный яд»? Ведь я еще говорила Мюриэл: «Не может быть, чтобы наша Аделаида писала о ядах!»

Женщина присмотрелась к стопке свеженапечатанных изданий.

– И все еще пишешь про трупы в розах? Помню, как твоя мама рассказывала: «Наша Адди нашла с утра выпавшего птенца, похоронила его в розовых кустах! Прелесть что за дитя написала ему эпитафию».

– Все еще любишь экзотические украшения, Вайолет? – Аделаида не намеревалась вспоминать истории из своего детства, случившиеся, как сейчас казалось, в Викторианскую эпоху. С намеком на улыбку она уточнила: – Это винтаж?

– Семейная реликвия. – Вайолет Креншоу, великовозрастная дама, похожая на раритетную сахарницу, довольно поджала губы и погладила золотистую брошь в форме ананаса.

– И что Мюриэл сказала о ядах?

– «Цветы – это вздор! Настоящий яд нужно подавать в фарфоровой чашке, с комплиментом на краешке», – стыдливо хихикнула Вайолет.

– Что ж… – Аделаида откинулась на спинку стула, заметив, что очереди за книгами больше нет. – Мюриэл всегда была бо́льшим знатоком, чем я. Она могла бы заработать состояние. Подозреваю, внутри нее растет аконит.

– Ах, Аделаида! – Вайолет всплеснула руками – Мюриэл до сих пор уверена, что ее старый садовник был агентом британской разведки! И только потому, что однажды он пришел без калош! И, кстати, ты знала, что Генри и Агата, те самые, с пуделем и вычурной крышей, вновь переехали? На этот раз к родственникам в Бат! Якобы на время, но ты же знаешь, если Агата говорит «временно», это значит «навсегда» или «пока кто-нибудь не умрет и не оставит им наследство».