Lanfir

Держать

Пролог

Несло.

Не водой и не ветром. Несло, как несёт всякую мелочь, которая ни за что не держится: ровно, не спеша, без остановок.

Холод был. Мёрзнуть было нечем.

Сколько это длилось, сказать было некому. Здесь не из чего было составить «долго»: ни вдоха, ни удара сердца, ни света, который бы менялся. Было движение и то, что двигалось.

Потом движение стало заметно.

Ничего при этом не изменилось. Течение шло, как шло. Просто в нём завелось место, откуда было видно, что несёт.

Он остановился.

Не упёрся и не встал — упираться тут было нечем. Он просто перестал быть частью течения и остался смотреть, как оно идёт мимо.

Оно шло мимо.

Первой прошла соседка со второго этажа, та, что ругалась из-за пакетов у двери. Она не ругалась. Она вообще ничего не делала: двигалась лицом вперёд, и лицо было спокойное и пустое, как у спящей.

За ней прошёл мальчишка в куртке не по росту.

Потом женщина с сумкой. Сумки не было — были руки, сложенные так, будто в них сумка.

Он окликнул её. Вернее, сделал то, что раньше было бы окликом: голоса здесь не нашлось, и имени, которым зовут, тоже. Женщина прошла. Никто из них не обернулся — не потому, что не хотели. Оборачиваться было нечем. Слышать было нечем. Того, кто мог бы услышать, в них уже не осталось.

Он смотрел, пока не понял, что это всё. Что течение состоит из них. Что несёт не куда-то, а просто несёт, и они этого не знают.

Потом начало осыпаться.

Первым ушло ремесло. Ещё помнилось, что он что-то умел, что этим кормился, что было место, куда он ходил каждый день, — а чем именно занимался, уже нет. Страшно не было. Держаться, чтобы испугаться, было не за что.

Потом ушли лица.

Потом ушло, как звали женщину, с которой он прожил одиннадцать лет. Осталось одиннадцать. Одиннадцать ничего не значило и ушло следом.

Имя ушло последним. Он подержал его немного — короткое, ничего не весившее, — и отпустил.

После этого не осталось почти ничего.

Осталось одно: тянуло.

Не звало, не светило, ничего не обещало. Тянуло — как тянет с края, если стоишь на краю, только не вниз. И поскольку идти больше было не за чем и не за кем, он пошёл за этим.

Пришёл.

Там было хорошо, и это надо сказать прямо, иначе дальше будет непонятно. Там было тихо и чисто. Ничего не болело. Ничего не было нужно — не так, как не нужно после работы, когда ещё помнишь работу, а совсем. Ни есть, ни знать, ни успевать, ни быть кем-то.

Он пробыл там столько, сколько там бывают.

И ничего не происходило. В этом всё и было. Там было безупречно, и случиться там ничего не могло: не с чем и нечему.

Он посмотрел назад.

Течение шло, как шло. Соседка, мальчишка, женщина с руками, сложенными под несуществующую сумку. Их было много. Их всегда было много.

Он пошёл обратно.

Обратно оказалось хуже. Сразу и намного.

Сначала вернулся вес. Он успел забыть, что это, и вес оказался вещью неприятной. Потом холод — настоящий, кожей, потому что кожа была. Потом свет, мутный и красный, сквозь что-то. Потом чужие руки, большие и мокрые, взяли поперёк и подняли.

Кто-то кричал. Рядом, надрывно, на одной ноте.

Он послушал.

Кричал не он.

Глава первая. Смотрины

За водой ходили дважды: утром и перед темнотой.

Мин носил в двух малых вёдрах. Коромысло было отцовское, по росту не приходилось, а малые вёдра можно было взять в обе руки и не думать о плечах. Малые были хуже — не хватало, приходилось идти второй раз. Зато на них удобно считалось.

От порога до нижнего ключа выходило двести восемнадцать шагов. Обратно тяжелее: с полными вёдрами шаг делался короче, а значит шагов набегало больше — двести тридцать один. Он проверял это всё лето, и число держалось.

Бегом выходило меньше, потому что бегом шаг длинный. Только бегом выплёскивалось, и тогда ходка не считалась.

Никому он про это не говорил. Не прятал — просто ни разу не пришлось.

Деревня называлась Худые Ключи, и название было честное. Вода была, и её хватало, чтобы пить, варить и мыться. На всё остальное не хватало ничего.

Смотрины были в конце лета, когда становилось видно, кто из детей дожил до семи.

В тот год доживших набралось четверо: Мин, Быков младший брат, дочь кузнеца и мальчишка с дальнего конца.

Мать подняла его затемно и вымыла в корыте, хотя мылись накануне. Потом достала рубаху, которую он надевал два раза в жизни, и держала перед собой, пока он влезал.

— Слушай, — сказала она. — Она спросит про воду. Скажи: холодная.

— Она тёплая.

— К осени холодная. Скажи так.

Мин посмотрел на неё. Мать разглаживала рубаху на его плечах, хотя рубаха лежала ровно, и разглаживала уже третий раз.

— Скажи как все, — сказала она. — Один раз. Это недолго.

Отец сидел на пороге и правил заступ. Он ходил чистить дальний ключ каждую осень, перед морозом, и заступ правил заранее, потому что после первых холодов земля вставала и брать её было нечем. Он не поднял головы и ничего не сказал. Он вообще редко говорил при матери, а с Мином — реже, чем при матери.

У знахаркиного двора уже стояли.

Двор был как все, только чище: плетень целый, зола убрана, у стены сушились пучки, перевязанные разной ниткой — где красной, где серой. Мин посмотрел на нитки и решил, что серой перевязано то, что дольше сохнет. Проверить было не на чем, и он оставил это так.

Ждали долго. Быков брат подрался с кузнецовой дочкой, их растащили, и потом они стояли по разные стороны и не смотрели друг на друга. Мальчишка с дальнего конца сидел на корточках и ковырял землю. Мин считал, сколько раз мимо пройдёт коза: коза ходила по двору кругом и обходила бочку с одной и той же стороны, всегда с одной, — за то время, что они ждали, десять раз.

Сам Бык стоял у плетня. Он был старше на четыре года, смотрины прошёл давно и пришёл с братом с таким видом, будто его позвали.

— Тебя не возьмут, — сказал он Мину.

— Возьмут.

— Возьмут и выгонят. Ты пень.

Мин толкнул его обеими руками. Бык был тяжелее вдвое и не сдвинулся, а сдвинулся Мин — назад и на землю, локтем о камень у плетня.

Локоть содрался до крови.

Мин посидел на земле, зажав локоть ладонью, и заревел. Ревел он громко и обиженно, как ревут в семь лет, и не переставал, пока не подошла мать. При матери Бык отошёл к своим, а реветь стало не при ком, и Мин перестал.

Мать послюнила палец и вытерла ему локоть. От этого стало хуже.

— Не в рубаху, — сказала она. — Держи руку так.

Он держал руку так до самого конца. Локоть щипало, и щипало неровно: если не двигать, отпускало, а на каждом движении бралось снова. Он попробовал считать, через сколько отпускает, но получалось по-разному, и он бросил.

Знахарка была старая и не выглядела ни доброй, ни злой. Она была похожа на старосту, только меньше ростом: человек, который делает свою работу и делал её вчера и будет завтра.

Первым взяли Быкова брата.

Она поставила перед ним миску с водой.

— Что скажешь?

Мальчишка подумал.

— Холодная. Зубы ломит.

Знахарка кивнула и подвела его к очагу. Там тлело, и она пошевелила угли, чтобы взялось.

— А это?

— Жжётся.

Она вывела его во двор, к козе. Коза мотнула головой.

— А эта?

— Лягается.

Знахарка посмотрела на его отца, стоявшего у плетня, и сказала:

— От кости.

Отец кивнул так, будто ему сказали, что дождя не будет. Он и не ждал другого.

Кузнецову дочку взяли второй. Над водой она сказала: «Хорошая», — и посмотрела, довольны ли. Над углями подумала и сказала: «Сердитый сегодня». Про козу сказала, что коза её любит, хотя коза её не любила и уже один раз в это лето боднула.

— От сердца, — сказала знахарка.