– Я победил! – выдавливаю я, а затем выдергиваю нож, чтобы проткнуть фигурку еще раз.

Именно в этот момент снова включается телевизор. На мгновение отвлекшись, я оборачиваюсь на экран. Двое парней все еще спорят. Когда я возвращаю взгляд на фигурку врага, куклы и след простыл.

Черт!

Стараясь не паниковать, я обыскиваю комнату так быстро и тщательно, как только могу. Заглядываю под диван, кровать, даже еще раз бегло наведываюсь в ванную. Ничего.

Единственным предупреждением становится капля воды, упавшая на ковер прямо передо мной. Я успеваю лишь поднять взгляд, прежде чем кукла падает на меня с потолка. Ее пасть с рядами острых на вид зубов слишком велика для игрушечного лица, а глаза полны ужасающей ненависти. На ум одновременно приходят две мысли – «Ох» и «Черт возьми».

Вы когда-нибудь сталкивались с одержимой куклой, которая врезается вам в лицо со скоростью 2 Маха [3] ? Это все равно что получить удар от озверевшей курицы. Я рухнул на пол, но кукла не отпускала, вцепившись щелкающими челюстями мне в щеку. Я закричал от боли и, схватив куклу за загривок, оттолкнул ее, лишь бы оказаться вне досягаемости ее страшных клыков. Чего я никак не ожидал, так это того, что шея фигурки удлинится на несколько дюймов, продолжив охоту за кожей.

– ЧЕРТОВ…

Я швырнул куклу через всю комнату. Она ударилась о стену и шлепнулась на пол.

Что-то не так. Первый удар должен был обездвижить ее, а не побудить в бешенстве броситься на меня. И последнее, чего я хочу, – это чтобы меня покусали.

Третье и последнее правило игры звучит как: не проигрывай. Точно сказать не могу, какая участь ждет проигравшего, но и выяснять не собираюсь. Я оставил метку на кукле, но и она пометила меня. Удача не на моей стороне.

Кукла извивалась и корчилась на полу, издав громкий надрывный крик.

Ее платье задралось, что-то шевельнулось под тканью. Я видел, как стежок за стежком расплетаются красные нитки. Рванув вперед, я снова вонзил нож в эту корчащуюся массу. Кукла безвольно осела.

– Я победил!

Но когда я поднял руку, чтобы нанести третий и последний удар, тело куклы треснуло. Из груди показалась рука, которая схватила меня за запястье. За рукой последовало пожелтевшее предплечье. Из останков куклы появилась еще одна рука, затем еще и еще.

Наконец, из ее тельца высунулась голова. Чудовищное, изуродованное лицо возвышается над фигурой, которая представляет собой не столько тело, сколько переплетение рук.

Оно воет – издает мяукающий протяжный звук – и снова тянется ко мне.

Никогда раньше я не бил женщину – ни живую, ни мертвую, – но, похоже, самое время стать женоненавистником. Существо отшатнулось, ослабив хватку, что позволило мне отодвинуться. Когда оно предпринимает очередную попытку подползти, я бью его прямо в челюсть. Чтобы завершить ритуал, мне нужно нанести последний удар. Только вот я ума не приложу, как удержать этого монстра на месте так, чтобы мне не отгрызли конечности.

Что-то снова падает с потолка, и существо оказывается зажатым между бледными руками, которые были бы тонкими и прекрасными, если бы не выглядели так, будто последние несколько столетий разлагались под землей.

– Окику! – выдохнул я.

Моя Окику и женщина-многоручка похожи: они обе мертвы и кровожадны, когда на примете есть цель.

Из-за завесы волос, которая прикрывает лицо, Окику кажется едва ли не чудаковатой. Ее руки – стальные тиски, подпитываемые тремя столетиями обид и закаленные удивительной нежностью ко мне. Что бы ни предпринимало другое существо, это не ослабило ее хватки.

– Спасибо, – с трудом выдавил я, а затем, прицелившись, в последний раз вогнал нож в то место, где шея семирукой женщины соединяется с телом. Напрягаюсь, готовясь к худшему. – Я победил!

Воздух наполняет самый ужасный, душераздирающий вопль, который я когда-либо слышал, и упырь взрывается.

Я падаю на пол, прикрывая голову руками, скорее от силы удара, чем руководствуясь инстинктами. Плач стихает, и я воспринимаю это как знак того, что можно подняться и оценить нанесенный битвой урон.

Взрыв вдребезги разбил маленькую лампу в стиле ар-нуво, вазу Уотерфорда [4] и разорвал поникшую ветвь хризантем, которая в ней стояла. Густое облако пыли осело на пол и мебель, но от самого существа не осталось ничего, кроме испорченной куклы. Ее черные глаза были все такими же жуткими, но по крайней мере рот-язва исчез.

Я читал о хосо-де. Как правило, эти добродушные духи со множеством рук встречаются в каждом японском доме. Почему же этот оказался таким озлобленным и что он забыл в Америке, я понятия не имел. Возможно, в этом многоквартирном доме живет иностранец. Люди всегда привозят с собой своих призраков, хранят их, как выцветшие фотографии.

Окику, взволнованная не более, чем обычно, с невозмутимым видом сидела в центре беспорядка, а вокруг нее грязным ореолом были разбросаны осколки сражения.

– Надеюсь, Сондхейм не ждет, что я буду за это платить, – пробормотал я, поднявшись и пытаясь вытряхнуть из волос опилки. Моя подруга-дух ничего не ответила. Окику не из разговорчивых, она никогда не говорит, о чем думает. Я уже почти привык к этому.

К тому же я сам болтаю за двоих.

Окику подплывает ко мне и касается пальцем щеки, на которой остался след от укуса хосо-де. Она всегда делает так, когда хочет узнать, все ли со мной в порядке. Что довольно мило. Вблизи ее лицо – кошмар, воплощение того, каково это – быть одновременно живым и мертвым.

К этому я тоже почти привык.

– Лучше не бывает, – улыбнулся я, пытаясь скрыть дрожь в коленях.

Для меня, как и для нее, это была не первая попытка изгнать духа. За последний год я сталкивался с безликими женщинами, обезображенными призраками и карикатурными привидениями. У некоторых людей имеются опасные увлечения, вроде прыжков с парашютом, участия в ралли на грузовиках-монстрах и серфинга на ледниках. Я же? Я бросаю свою душу в бурлящие воды потенциального проклятия и жду, когда кто-то откликнется на зов. Неужели Окику занимается этим уже триста чертовых лет?

На всякий случай выливаю остатки соленой воды на куклу и сметаю ее в большой мусорный пакет. Окику наблюдает за мной, не пытаясь помочь. Из книг, которые мне дала Кагура, я знаю, что хосо-де – деревянные духи. Поэтому водные призраки, такие как Окику, не могут прикоснуться к их сосудам, не потеряв при этом силы. К счастью, битва закончилась достаточно быстро и не успела ослабить подругу.

Я выключил телевизор, перерыл одеяла в поисках своего мобильного телефона и набрал номер.

Как только Сондхейм ответил, я сообщил:

– Дело сделано.

Долго ждать не приходится. Энди Сондхейм – защитник в футбольной команде школы Пембрук – находится так далеко от меня по социальной лестнице, что поравняться с ним – как взобраться на Эверест. Он приводит с собой бойкую подружку-чирлидершу Триш Сейфрид, хотя в данный момент она не такая уж и бойкая. Сондхейм любит хвастаться, что у него есть собственное жилье, несмотря на то что за аренду квартиры платят родители. Хотя те так часто уезжают в командировки, что слова парня можно считать правдой.

Они с Триш уже полностью одеты. Предполагаю, прежде чем позвонить мне, они вернулись с какой-то вечеринки и планировали порезвиться. Сейчас же оба были бледны и дрожали, что, признаюсь, приходится мне по вкусу, ведь обычно Сондхейм ведет себя как придурок.

Окику, чьи черные волосы развеваются за спиной, точно вороново крыло, не обращает на них внимания и считает плитки на полу. Ни Сондхейм, ни Триш не видят ее. Мало кому вообще это удается.

– Оно ушло, – устало сообщил я, опустив подробности.

– Черт, Хэллоуэй, – ответил спортсмен, оглядывая свою квартиру. – Не мог сделать это, не устраивая здесь беспорядок?

Полагаю, ожидать от него благодарности было слишком самонадеянно.