— Нравится тебе это делать, мозгоёб⁈ — прорычал я, ощущая, как особенность Сидорова снова поднимает ткань моих джинсов. — Я тебе в эту дыру кулак запихаю и в саду посажу в качестве нацистского дерева, чтобы белки туда лазили и орехи туда свои… прятали!

Мои зубы скрежетали, а пальцы давили на горло и на рану, пока руки старика, измазанные его кровью, не попытались отодвинуть моё лицо. Пальцами левой руки я передавил ему сонные артерии, погружая нациста в сон. И, встав, подошёл к двери, приложив ладони к внутренней панели замка.

Замок пискнул, и дверь отъехала. Мои ликвидаторы стояли в коридоре, смотря на меня, а их оружие было при них и наготове.

— Закуйте этого хера в наручники. Эта мразь или мне всё скажет, или сдохнет, — произнёс я, добавив уже Тиммейту: — Подготовь мне главные вопросы к этой гадине.

— Что он тебе показал? — спросил меня Питон.

— Тебя без одежды, — рыкнул я на Питона и, дойдя до туалета, умыл своё лицо и руки водой, понимая, что всё равно придётся марать.

И, понимая, что каждый раз он «попадает» в меня, показывая мне Иру, я закрыл глаза, постаравшись поймать дыхание в равностороннее крутящееся «колесо», следя за ним, а вода так и журчала передо мной в раковине. Вот только я был уже не тут.

Золотая комната с сотнями свечей сияла вокруг меня, а Суй Фэн сидел на своём коврике, а я, как ни странно, сидел напротив.

— Твоя душа снова тревожна. Повод никогда не ездить на север, — произнёс он.

— Не на север, на запад получается, — произнёс я.

— Север, запад… какая по сути разница? Если душу колышет от любого ветра, то везде будет холодно.

— Это что-то на мудром, — произнёс я. — Суй Фэн, мне совет нужен. У меня вернувшийся один, он вводит всех, кто с ним общается, в состояние морока, заставляя видеть близких людей, притом так плотно налегает, что ему веришь.

— А ему верить нельзя? — спросил у меня Суй Фэн.

— Это враг, — ответил я.

— Ну, раз твоя вера в себя ниже, чем вера во врага, тогда помести свет на голову, чтобы туда не проходила его тьма, — произнёс он, и я снова увидел своё отражение в зеркале.

Косматый, мокрый, небритый, со обрамлёнными синяками, впалыми, уставшими и голубыми глазами, чья радужка чуть погружена в нижнее веко, отчего взгляд казался безумным.

— Если это лик современного добра, то я Санта-Клаус, — произнёс я себе под нос.

«Зло вынуждено быть красивым потому, что как и ложь, оно не ограничено в образах. Добро же всегда выглядит неприглядно, потому что не способно сдвинуться со своих канонов правды», — прозвучал в голове голос Фэна.

«Что-то на мудром и непонятном», — подумал я и пошёл назад в камеру.

Но с каждым своим шагом я всматривался в своё дыхание и на этот раз, словно разжигая огонёк на своей переносице — невидимый никому, не ощутимый даже мной, насоветованный по сути моей фантазией, если быть рациональным, — однако то, с чем я столкнулся, рациональному зерну не подчинялось, и нужно было как-то соответствовать.

В комнату к агенту «Наследия» я входил уже практически ощущая у себя на носу сияние. И, скомандовав покинуть камеру ликвидаторам, я взял табуретку и присел рядом со стариком в наколках. Он был всё ещё без сознания, растянутый на кушетке двумя парами наручников: седой на голове, седой на груди, седой под мышками и на лобке.

— Про-сы-па-ем-ся! — произнёс я, похлопав нациста по пулевому ранению, словно в борьбе при дружеском спарринге, нежно, три раза.

— М-м-м-м… — прохрипел мне старик.

Как же я ненавижу вас пытать. Делаете из меня средневекового палача, и ещё и особенность «Садиста» говорит всем, что мне это якобы нравится… Но я достал сотовый, чтобы посмотреть вопросы, которые мне составила ИИшка.

И, сунув палец в пулевое отверстие, я спросил его прямо в ухо:

— Твоё настоящее имя!

— Ф-Флориан Глёснен! — прокричал вернувшийся.

— Точно не Консул? — спросил я, надавливая на рану. — А то смотри, я приглашу девочку одну, она тебя быстро расчихвостит!

— Флориан, точно. Глёснен, — выдохнул он, жадно хватая воздух.

— Очень приятно, Флориан. Ну а меня ты знаешь, я думаю? — уже тише спросил я, убирая палец из раны.

— Знаю, — ответил он.

— Видишь что. Мне не приносит это удовольствия никакого. На штаны не смотри — это побочка от особенности. Китайцы называют нас с тобой и таких, как мы, культиваторами. Но скажи мне, Флориан, какая это на хрен культивация?

И на этих словах у меня вдруг сдавило голову, а у Флориана потекла кровь из носа.

— Милый, выпусти меня, давай уедем, — произнёс он, смотря мне в глаза своими светлыми глазами.

И я снова засунул ему в пулевое отверстие большой палец, что тот же Мцыри — Лермонтова, и провернул дважды. Зверь снова взвыл.

— Давай без этого, а, Флориан? Попался советскому солдату, так давай отвечай. Ваши-то наших похлеще пытали с 41-го по 45-й?

— Мы у вас не доработали, — произнёс он, мотая головой, словно в бреду. — Вас надо было в печах всех сжечь, но немецкое общество и даже армия не готова была. Вот силы и не хватило.

— На что не хватило? — спросил я.

— На войну с вами, недолюдьми.

— Ну что я тебе могу сказать? Назвался орком — защищай Мордор, — улыбнулся я. — Вот только вы не эльфы нихера! Второй вопрос знатокам Наследия задаёт простой росгвардеец из Сибири, Вячеслав Игоревич Медоедов. В каком году ты, немчура, погиб? Будете сразу отвечать или возьмёте один палец в рану?

— 16 октября 1946 года, после Нюрнберга, — было мне ответом.

— 16 октября 1946 года приведено в исполнение наказание двенадцати нацистам, — произнёс Тиммейт у меня в ухе. — Флориана Глёснена среди них не было.

И снова был палец в рану, и снова крик, который закончился вздохом и потерей сознания пытаемого. И я, потрогав пульс, вдруг понял, что клиент уходит с процедуры.

Делая два вдоха в рот с зажатым носом, и пятнадцать нажатий на грудь, и снова два вдоха до подъёма грудной клетки, и снова нажатия — я всеми силами пытался его вернуть.

Как вдруг в дверь постучали, и я отшагнул к двери, открыв её. Питон стоял с недоумевающим взглядом.

— Медоед, я-то думал всё — очаровал тебя колдун, что ты его в губы целуешь!

— Чушь не неси. Давай сюда кислородную маску, у меня человек с допроса в Валгаллу уходит.

— Ты что, вставлял ему в руку своё оружие? — спросил у меня вроде взрослый человек и, увидев моё гневное лицо, побежал искать маску.

А я принялся «качать» старика дальше, пока кашель не ознаменовал его пробуждение к жизни, а блювота не изверглась изо рта, сделав невозможным его повторное «воскрешение» методом «рот в рот».

«Эти пытки — это какая-то игра в шахматы», — подумал я, смотря на подбегающего Питона с прозрачной маской и помпой.

— Штуку эту оставляй и сам уходи, а то Веру свою на кушетке увидишь. Я помню, как ты за неё дрался с простреленной ногой.

— Я не помню, и хорошо, что не помню, — произнёс Питон, оставляя маску и уходя, захлопывая дверь камеры на пищащий магнитный замок.

— Ну, ариец, есть там что-нибудь за чертой смерти? — спросил я, взяв из туалета туалетную бумагу и вытерев нацисту лицо.

— Ты и сам знаешь, что нет, — произнёс он хрипло.

— У меня есть! Меня там ждут друзья и враги, все кого я убил, по колено в грязи и крови, — поведал я ему мои галлюцинации и сны.

— Если вокруг грязь, кровь и трупы — значит, ты червь, — произнёс он.

— Найти у тебя дырочку для опарыша? — спросил я.

— Не надо. Я буду говорить.

— Что такое RA на твоей шее?

— Ritter der Ahnenerbe. Рыцарь ордена «Наследие», — произнёс он.

— Рыцарь, значит? — спросил я. — Сэр Флориан, как так получилось, что вас нет среди осуждённых к повешению после процесса над фашистами?