Речной Князь 5

Глава 1

Есть такая минута в любом деле, когда всё ещё можно повернуть. А следом приходит другая, после которой уже ничего не повернёшь, останется только рубить. Я эту границу чуял всегда, ещё там, на ледоколе: вот идёшь во льдах, и есть миг отвернуть, а есть — когда поздно и корпус уже трещит. Сейчас мы стояли ровно на этой черте. Шаг — и польётся кровь.

Волк это тоже чуял, только по-своему. Он уже перенёс вес на переднюю ногу, и пальцы его сомкнулись на топорище под полой. Из него шла та зимняя стынь, что находит перед убийством. Ему и командовать не надо было — он знал своё дело лучше всякой команды. Беда была в другом: дай ему волю, и он рубанёт первым, не рассчитывая, выгодно нам это или гибельно. Сейчас было гибельно.

Я качнул кистью у бедра, чтоб видел он один. Стой, мол, замри.

Он не отпустил топор, но и не двинулся. Поверил мне больше, чем своему нутру, — а это дорогого стоило, я знал, чего ему такое стоит.

А вот остальных мне поднимать не пришлось. Пока я делал свой полушаг вперёд, заслоняя плечом побелевшего Гнуса, за спиной ватага уже стянулась в единый кулак. Бугай развернулся плечом, перекрывая проход. Клещ сместился ему за спину, в опору. Ворон утёк вбок, за спины гридням, готовя к бою самострел. Руки легли на рукояти оружия.

Гридень, что стоял напротив, прочёл передвижение и готовность к бою не хуже меня.

Он был из битых, сразу видно. Это читалось, по тому, как держался впереди своих, как лениво и оценивающе оглядывал нас, без молодого задора. Такой сдуру не полезет. Он вначале всё просчитает. Вот и выходило, что видит он больше десятка мужиков при оружии, что стоят строем, и ждут приказа бить.

— Оглох? — Он шагнул мне навстречу, придвинувшись так что мы оказались почти лицом к лицу. Привык, видать, что перед боярской дружиной пятятся. — Я спросил: кому служите да чей товар? Отошли. Дали досмотреть.

Я не отошёл и смотрел ему в глаза, не моргая.

— Служим тому, кто платит, — сказал я спокойно. — Купец Касим нанял нас стеречь его добро да его шкуру. Стережём, как уговорено.

— Стережёте. — Он усмехнулся и опустил ладонь на топор. Положил, видимо, для веса. Парни за его спиной тоже тронули железо. — А может, вы те самые, что давеча «Бочку» выпотрошили? Со всем гнездом? — Он качнул головой. — Вот и поглядим, чем ваши тюки пахнут. Кровью или смолой. А ну, посторонись.

И шагнул, чтоб отодвинуть меня плечом.

Я не сдвинулся. Лица наши сошлись вплотную, и я тихо заговорил. Для него одного да для двух ближних:

— Лезь в телеги, десятник. Потроши тюки. Много высмотришь? Смолу да кожи. — Я выждал. — А теперь слушай, пока мы одни это слышим. Ты ищешь тех, кто режет ночью и уходит в темень. А мы стоим под солнцем, посреди торга, у всех на виду. Хочешь шарить — шарь, но если ляжет твоя рука или рука твоих людей на купца либо на его мошну — мы вас тут всех положим.

Злоба плеснула у него в глазах.

— Грозишь? — выдохнул он. — На моей земле? Да у меня тут полста человек по торгу. Свистну — набегут, в грязь втопчут.

— Набегут, — согласился я. — Только пока добегут, ты остыть успеешь. Прямо тут, у меня под ногами.

Я молчал и он молчал, оглядывая моих. Они стояли, готовые начать бой в любое мгновение. Он это видел. Видел и считал, я по глазам читал, как он просчитывает варианты.

— Глянь на них, десятник. — Я подпустил в голос легкий вызов и надавил. — Мы не сторожа, что за резану нанялись да за неё и разбегутся. Мы волчья сыть, и помирать нам привычно. Мы каждый день смерти в лицо улыбаемся. Тронешь нашего — ляжем все и половину твоих с собой возьмём. И тебя вместе с ними. — Я помолчал. — Вот и считай. Сколько твоих тут нынче ляжет — за бочки со смолой? Ты сам-то лечь готов посреди торга — за пустую опаску?

Он молчал.

— А хозяин, — добавил я ещё тише, — за тех мёртвых тебя по головке погладит?

Щека у него дёрнулась. Достало, значит.

Долго он на меня глядел. Лицо держал. Да только в глазах у него я уже видел сомнение. Прикинул он их шансы и эти шансы выходили не в его пользу.

Он медленно снял ладонь с топора.

— Тьфу. — Гридень отступил и сплюнул под ноги. — Бешеные. Под топоры лезть ради заезжего купчины. — Он оглядел нас уже с недобрым уважением. — Бешеные, да зубастые.

Он не уходил. Стоял, мерил меня глазами, и я понял — ждёт. Надо ему было отойти, не уронив себя. Я молчал, не подгонял. Пускай отойдёт, сохранив лицо перед своими.

— Звать-то как тебя? — буркнул он. — Нужно мне знать кто по торгу так борзо ходит. Хозяину передам.

— Ярослав, — сказал я громко, чтоб слышали и его парни, и зеваки. — Ярослав Кормчий.

А второе название легло само, будто всегда там лежало.

— А дружину нашу — Чёрной гридью кличут. Запомни, десятник. И хозяину передай слово в слово: люди мы терпеливые, да всему край есть. Кто за край ступит — того и встретим.

Он скупо кивнул, оставляя зарубку на память и развернулся.

— Уходим, — бросил своим.

И повёл десяток в торговую гущу. Гридни потекли следом, оглядываясь с опаской, словно на зверя, которого сдуру чуть не подняли с лёжки.

Я не двинулся, пока последний шелом не пропал за возами. И ватага не двинулась. Мы проводили их взглядами и только потом я выдохнул.

— Грузи, — сказал тихо. — Без спешки. Будто ничего и не было.

Бочки да кожи снова потащили к воротам.

Волк поравнялся со мной, катя бочонок.

— Чёрная гридь, — проговорил он вполголоса и усмехнулся, довольно. — Складно. С языка сорвалось?

— С языка.

— Доброе имя. Злое. — Он покатил бочку дальше. — Словно под нас задумано.

Я хмыкнул. В этом весь Волк. Ему такое по сердцу. Он всю жизнь хотел не в ватаге ходить, а в дружине.

Ворота Третьякова двора сомкнулись за нами. Брус лёг в пазы, отрезая торг, гридней и весь город с его глазами. И тут с Гнуса слетела личина.

Его повело. Он привалился к тыну спиной, сполз на корточки, схватился за грудь. Чалма съехала набок, лицо стало белое, губы пляшут.

— Я думал — всё, — выдавил, не поднимая глаз. — Думал, кишки нам там выпустят. Играл купчину как мог, чтоб всех не подставить. Уж и обереги творить начал, под полой…

— Не выпустили. — Я присел перед ним, тронул за плечо. — Дыши ровней, купец. Ты доброго замеса оказался, Касим. У самого поджилки пляшут, а за чалму держался да важничал. Иной воин так лицо не удержит.

Гнус слабо хохотнул. Трясучка из него выходила, как хворь.

Я встал, оглядел двор. Мужики свалили последний груз, переглядывались — каждый ещё доживал случившееся на торгу. По лезвию сейчас прошли. Товаром запаслись и нежданно негаданно имя себе получили.

— Все ко мне, — позвал я.

Они обступили меня.

— Прошли мы сейчас по самому краю, — сказал я. — И не оттого, что они нас испугались, — таких не пугнёшь. А оттого, что мы им показали, что связаться с нами выйдет дороже, чем плюнуть да уйти. Запомните — не всякую драку берут топором. Иную берут головой.

Лыко скалился — этому растолковывать не надо. Бугай чесал в затылке.

— А дальше что, Кормчий? — спросил Лыко. — Сидеть да ждать?

— Главное мы уже сделали. Грека прикрыли — к нему и к купцам, что на вече кричали, наших парней приставили. Завида с дружками одних и до ветру не пускают. След наш из них не выбьют. — Я обвёл их взглядом. — А сегодня на торгу мы ещё кое-что очнеь важное сделали. Мы отвели от себя глаза. Понюхал нас боярский пёс да ушёл ни с чем. Купец с дерзкой охраной, с которыми лаяться себе дороже. Стало быть, ищет он теперь не нас.

— Обманули, выходит? — хмыкнул Бугай.

— Пока обманули. — Я не дал им сильно радоваться и расслабляться. — Пока. А как долго они нам верить будут — поглядим. Да и вообще присмотрим за ними. Кто куда сунется, кого эти дружинники хватать станут. По тому и поймём, поверили нам или вид сделали. Именно поэтому шагу лишнего за забор не делаем. Двор крепим, дозоры ставим. На торг без нужды не ходить. Сидим тихо да смотрим, что они дальше делать будут.