Великий диктатор. Книга пятая

Глава 1

Апрель 1916 года. Хёрсхольм, Дания.

Якуб Фюрстенберг заканчивал читать отчёт шведского торгового агента, когда в дверь кабинета поскреблись, и вошедший секретарь доложил на немецком:

— Господин директор, к вам просится на приём Карол Собелсон. Но его нет в списке приглашенных на сегодня. Вы его примете?

— А на сегодня ко мне кто-то ещё записан на приём?

— Нет, только на завтра капитан парохода «Принцесса Мария».

— Тогда поступим так, Арен. Забирай эти два отчёта. Я с ними уже ознакомился, — Якуб подвинул по столу в сторону секретаря две папки. — А вот с этой накладной сам лично съезди в Копенгаген и удостоверься в наличии на нашем складе партии шведских консервов. В прошлый раз шведы нам задержали поставку, и мы понесли финансовые потери. Не хотелось бы, чтобы это повторилось. И запускай ко мне Собелсона.

— Извините, господин директор. Но я могу не успеть до конца рабочего дня вернуться в контору. Я могу сообщить итоги поездки завтра? Или изволите, чтобы я позвонил вам на квартиру? — уточнил секретарь, забрав документы со стола своего работодателя.

— Если успеешь вернуться до семи, то позвони. Ежели нет, то сообщишь о итогах — завтра. Можешь идти, Арен.

— Слушаюсь, господин директор. До свидания, господин директор, — скороговоркой оттарабанил секретарь и растворился за дверью.

В которую тут же вошёл посетитель и, поставив на стул свой саквояж, принялся разоблачаться.

— Ну у тебя и натоплено, Куба, — пожаловался гость, назвав хозяина кабинета старой подпольной кличкой. — На улице весна уже. Ты тут сам не упарился?

Яков Станиславович Фюрстенберг, он же Ганецкий, он же Куба, он же Генрих и он же Машинист, отвечать на этот вопрос не стал, а только пожал плечами, и вместо этого спросил.

— Как съездил, Карл? — называть же Карла Радека в ответ его подпольной кличкой — Пушкин, Ганецкий не стал, так как его друг для этой поездки сбрил свои знаменитые бакенбарды.

А свою родную, доставшуюся ему от родителей фамилию — Собельсон (Зобельзон), Радек не любил. Он предпочитал считать себя поляком, а не иудеем.

— Да никак, — импульсивно махнул Радек рукой. — Это ужасно. Это какое-то болото. Мелкобуржуазное болото. Никому ничего не надо. Никому и дела нет до нашей партии. Мы сделали громадную ошибку, что оставили в покое Финляндию после провала революции шестого года. За это время всё подмяли под себя профсоюзы и аграрии.

— Так это же хорошо! С крестьянством и профсоюзами всегда можно договориться.

— Только не с чухонцами. У них какое-то чужеродное понимание наших целей и намерений. Даже старые товарищи, которые пережили чистки царского режима после восстания, отказываются нас слушать. Им, видите ли, это не интересно. Они уже достигли почти всех целей при помощи мирных забастовок и влияния профсоюзной партии в их парламенте. Проклятый Хухта! Ненавижу! Всё он.

— Ничего не понял. А можно поподробнее про поездку и при чем здесь Хухта? Тебе, может, коньячка налить?

— Давай, не откажусь. В Швеции было как-то не до выпивки, а в империи же сухой закон. Пивом давятся, сердешные. Водку и коньяк почти не купить. Прозит.

Радек отсалютовал рюмкой хозяину кабинета и, опрокинув содержимое в рот, полез в саквояж за курительной трубкой. Неспешно набил её табаком и раскурил, окутавшись клубами дыма. И только после этого соизволил начать рассказ.

— Добрались мы до Гельсингфорса быстро и комфортно. Оказывается, из Стокгольма ходит прямой поезд. Границу пересекли тоже быстро, документы нам шведские товарищи сделали хорошие. За что им моя искренняя благодарность. Братья Вастены сошли в Таммерфорсе, чтобы посетить старых друзей и проверить, живы ли ещё наши ячейки. Они ещё не вернулись?

— Нет. Вастенов не было. Перед тобой вернулся Генрих Ялава из Або, но ко мне он пока не заходил. Только отзвонился. Наверное, у него тоже нет хороших новостей. Иначе сразу прибежал бы.

— Ну, да. Он такой, — согласился с приятелем Радек. — В общем, мы с Шотманом доехали до Гельсингфорса быстро и без проблем. Ты не поверишь, я не узнал город. Хоть и был в нём много раз. Пусть и давно, но такие изменения. Новые высотные дома, просто громадное количество автомобилей. Куда там Копенгагену или Стокгольму? Всё в движении, все куда-то несутся. Полно каких-то двухколёсных агрегатов.

— Мотоциклы?

— Мотоциклов тоже хватает, но это, просто двухколёсная платформа с мотором и без сидения. В основном, курьеры и гимназисты на них передвигаются. Меня несколько раз чуть не задавили и при этом обозвали деревенщиной, который ничего не знает про пешеходные переходы.

— Это что ещё такое?

— Белые параллельные линии между тротуарами. По которым теперь и должны переходить дорогу все обыватели. А если перешёл не там, где положено, и это заметил городовой, то штраф. Это ад какой-то. Чухонцы как будто с ума сошли. Вернее, их свёл с ума этот чёртов Матвей Хухта. Ведь это его мобили и мотоциклы. Царский лизоблюд. Вот кого устранить надо в первую очередь — так это его.

— Ты, Карл, с чего это на Хухту так зол? — удивился Фюрстенберг.

— А то ты не знаешь, что наших товарищей ему «на опыты» царская охранка отправляет. Сколько он уже наших замучил? А ещё, я наконец выяснил, что это именно он виноват в срыве ограбления банка в Гельсингфорсе в шестом году. И не просто виноват! Это он пристрелил Яниса Лутера.

— Бобиса? Ты в этом уверен? Погоди, погоди, — хозяин кабинета полез в какие-то конторские книги. — Да нет. Ты что-то путаешь, Карл. Хухте на тот момент всего тринадцать лет было.

— Я лично видел полицейские документы, где было чёрным по белому записано, что именно Матти Хухта застрелил главу нападавших. А кто у нас возглавлял ту акцию? Бобис и возглавлял.

— Наверное, это другой Хухта был. У него отца точно так же зовут. Да однофамильцы есть.

— Да без разницы, как кого зовут. Я хочу, чтобы партия организовала устранение это чухонского упыря. Он своими рабочими нормами, которые сейчас приняты на всех заводах и фабриках Финляндии, напрочь убил желание у рабочих бороться за светлое будущее. За наше с тобой светлое будущее.

— Что за нормы? Поподробнее можешь? — подобрался Фюрстенберг.

— Ну, как я понял, они сначала были приняты только на предприятиях Хухты. Бесплатные обеды, выдача рабочей одежды и обуви, почасовая оплата, пенсионное страхование и ежегодные отпуска. А самое главное, предоставление хорошего жилья. Да плюс повсеместное, принятое ещё в прошлом веке, обязательное страхование работников от несчастных случаев и лечение травм и увечий, полученных на работе, за счёт работодателя.

— Какие-то чересчур райские условия. А что такое хорошее жильё? Разве можно рабочие бараки назвать хорошим жильём?

— В том-то и дело, что это уже не бараки, а рабочие городки с многоквартирными домами. Семейным с детьми — квартиры побольше, а холостякам — отдельные комнаты в общежитиях. И всё это бесплатно! Ты представляешь? Они за проживание, пока работают на заводе, которому принадлежит дом — ничего не платят. Так как же они пойдут против такого капиталиста? Никак! Они и не идут! Им сейчас и так хорошо! — Радек выбил докуренную трубку в пепельницу и в раздражении стукнул кулаком по столу.

— Подожди, но это на заводах Хухты. А у остальных как?

— Да точно так же. Помнишь, как мы радовались, когда, ещё до войны, в княжестве начались массовые забастовки. Мы тогда думали, что рабочий класс поднял голову, что он вот-вот возьмётся за оружие и попытается скинуть своих угнетателей. А оказалось, что они бастовали за то, чтобы их капиталисты приняли такие же рабочие нормы, как и у Хухты! И, вскоре, эти нормы при поддержке аграрной партии и профсоюзов стали обязательными на территории всей Финляндии.