Кричу в глубину квартиры:

– Ба?

– Да, мышка? – отзывается она из своей комнаты.

Вздохнув с облегчением, говорю:

– Я пришла! Привет!

Одновременно с этим расстегиваю рюкзак и достаю вино. Скручиваю пробку и делаю три больших глотка. Пагубный, но самый быстрый способ расслабиться спасает и в этот раз. Терпкая сладкая жидкость растекается по языку и раздражает рецепторы, но приятным теплом прокатывается по пищеводу и обволакивает желудок.

Прикрыв глаза, прочесываю затылком дверь.

Когда Валя уехал несколько лет назад, я почему-то уже не рассчитывала его увидеть. Думала, что это навсегда. Слышала иногда, как его мама хвастается, что у сына все хорошо в другом городе. Видимо, оказалось не так уж хорошо.

Хотя причины меня интересуют меньше всего. А вот как жить, зная, что он засыпает и просыпается каждый день двумя этажами ниже – это я бы очень хотела узнать.

Осознав, что бабушка зовет меня уже не в первый раз, я ставлю бутылку прямо на пол, быстро разуваюсь и бегу к ней.

– Что такое?

– Илоша, помоги встать, пожалуйста.

Я быстро сканирую взглядом, как она выглядит. Вроде бы как обычно. Неуверенным жестом берется за одеяло и откидывает его в сторону.

– Ты вставала сегодня? Ела?

– Да, – говорит бабушка, усаживается в постели и, помогая себе руками, опускает ноги на пол, – утром вставала, поела кашу твою, помылась даже. А после обеда как-то я не очень, мышка. В туалет хотелось, но побоялась, что… в общем, тебя вот ждала.

– Надо было позвонить.

Я протягиваю ей руку, но Ба качает головой. Понимаю, что в этот раз сама действительно не поднимется.

Она говорит:

– Зачем звонить? У меня все в порядке.

– В каком-то хреновом порядке, – ворчу.

Просовываю руки ей под мышки, одну ногу поднимаю на кровать и, пяткой упираясь в матрас, поднимаю бабушку, принимая ее вес на себя.

Проблема в том, что ее постель стоит с одной стороны вплотную к стене, а с другой остается узкий проход между ней и шкафом, ходунки туда не помещаются. А встать – это самое сложное. Я бы как-то развернула мебель, но комната вообще не очень большая, да и мне все это ворочать… не с руки.

Пячусь спиной, поддерживая бабушку, а потом ногой двигаю алюминиевую конструкцию ближе.

– Все, порядок. Спасибо, мышка. Прости меня.

– Ба! Ну что за глупости.

– Ты у меня такая маленькая, – она смеется, медленно продвигаясь к выходу из комнаты, – а такая сильная! Ну надо же, поднять такую баржу.

– Да нашлась тоже баржа, Ба…

– Нашлась, – снова смеется она звонко.

Обожаю этот звук. Если закрыть глаза, этот ее смех кажется девичьим. Сразу вспоминаю, как бабушка выглядела на старых черно-белых снимках, когда была студенткой. Красивая.

Провожаю взглядом ее округлую спину. Страшно стареть.

Спрашиваю:

– Помочь?

– Нет, мышка, позову, если что.

Киваю, хоть она меня и не видит. Я люблю Ба просто бешено. Когда мама ушла, она меня воспитала. Как умела, конечно, и гладко у нас никогда не было. Успокоились обе только недавно, когда я чуть подросла, а она – заболела.

И самое главное: Ба тоже меня любит. Хоть это и другое поколение, они с дедом гораздо более сдержанные, у нас признания и объятия не особо были в ходу. Но я точно знала, что нужна здесь.

Я разогреваю ужин и перехватываю бабушку на выходе из санузла. Уговариваю поесть немного, и потом она уходит спать.

Когда закрывается дверь ее спальни, я роняю лицо в ладони. В голове какие-то черные воронки закручиваются. Все мысли темные, но ни одну у меня не получается ухватить за хвост, чтобы осознать смысл. Они просто мечутся по моей голове, отравляя кровь.

Поэтому я решительно поднимаюсь, иду за бутылкой вина и пью из горла там же, в коридоре. С каждым глотком мышцы расслабляются.

Ощутив спасительное тепло, закрываю глаза и поднимаю лицо к потолку. Хорошо. Пусть все к черту идут, сейчас мне хорошо.

Ухожу к себе в комнату и открываю старый ноут. Снова разглядываю фотографии Антона Подрезова, попивая винишко. Вечер становится гораздо более приятным. Мне хочется написать угрюмому байкеру что-то глупое, вроде «Как дела? Спишь?». Или, например, «Что делаешь?». Но я слишком хорошо понимаю, что делать этого нельзя.

И, удовлетворяя собственную потребность во флирте и чужом внимании, я фотографирую себя в зеркало, красиво выгнувшись и выставив ногу со стрелкой на капроне вперед. Обрезаю изображение так, чтобы не было видно старого гардероба, и выкладываю в свой профиль. Подписываю, как и все остальные, строчкой из песни: «Когда умрет рассвет, отрезвеет голова». Этот трек играет прямо сейчас и кажется мне очень подходящим.

♬ LeanJe – Грязь

Сначала я просматриваю лайки и комментарии, а после умываюсь и переодеваюсь в пижаму: белые шорты и майку в мелкое сердечко, в которых я выгляжу так, как есть. Просто обычной девочкой из пятиэтажки, которую мама однажды привезла к своим родителям на выходные и больше уже не забрала.

Из ванны почти крадусь, чтобы не разбудить бабушку. По привычке останавливаюсь у ее двери и прислушиваюсь, но смысла в этом, конечно, нет. Я же не услышу, как она дышит.

Вернувшись к себе, допиваю красное полусладкое, танцую на ковре под музыку из ноутбука. Наверное, это то единственное в жизни, что я искренне люблю делать. Отпускаю свое тело, ловлю то быстрый бит, то медленный ритм общей мелодии. Подпеваю знакомым строчкам, прикладываю к губам горлышко бутылки и слизываю с них последние сладкие капли.

А потом ложусь спать, даже не посмотрев на часы. Просто падаю на постель и вырубаюсь, кажется, не успев коснуться подушки.

Глава 2

Утром головная боль просыпается чуть раньше меня. Всего на пару секунд, но она встречает меня очень радушно, и я морщусь. Прикладываю пальцы к закрытым векам и тихо стону. Плохо даже не физически, скорее морально. Не стоило вчера брать алкоголь. С другой стороны, насухую вынести возвращение Вали было бы гораздо сложнее. Как раз его социальные сети я вчера проверить так и не решилась. Боялась лишний раз увидеть его лицо или руки, которые могли попасть в кадр на фотках.

Беру телефон, который вчера даже поставила на зарядку, а значит, была не слишком уж пьяная. Блин, сколько времени?!

Вот же дура, про будильники я совсем забыла… На пару еще успеваю, но не представляю, как в такие рекордные сроки собраться.

Подскочив с кровати и рывком распахнув старый гардероб, я тут же слышу слабый голос Ба. Показалось, что ли? Замерев, прислушиваюсь, но она повторяет уже отчетливее:

– Илоша…

Я несусь в ее комнату, чиркнув плечом по дверному откосу, голова все еще немного шальная. Когда распахиваю дверь, вижу бабушку, которая лежит на полу у кровати.

– Ба! – выдыхаю, тут же прикладывая ладони ко рту.

– В туалет захотелось, – говорит бодро, но словно оправдывается, – и ноги подвели. А встать уж не смогла. Вот подушку только под голову положила. Прости, мышка…

Я кидаюсь к ней и принимаюсь дрожащими руками ощупывать ее. Бабушка только отмахивается.

Произносит мягко:

– Цела, цела. Только встать никак. Боюсь, и ты не поднимешь.

– Ты же говорила, я сильная? – бормочу отстраненно. – Нормально все, сейчас встанем.

Но моя бравада оказывается неоправданной. Пожилые люди, которые не управляют своим телом, они, оказывается, очень тяжелые. Вы знали?

Я пробую поднять бабушку по-всякому, но спустя пять минут понимаю наконец, что сил моих пятидесяти килограмм недостаточно.

Черт.

Усевшись на пол рядом с кроватью, я в отчаянии смотрю на Ба. Она лежит смирно, словно никуда и не собирается. Я же судорожно перебираю в голове варианты.

Можно позвать кого-то из соседей. Дядя Сережа в это время на смене, но есть еще десятиклассник Володя с четвертого, он молодой, но вроде бы крепкий.