— То есть вы едете туда впервые? — удивилась Пия.

— Не совсем, меня уже однажды отправляли туда, много лет назад.

— Отправляли? Как это?

— В этой истории есть слова «временно исключен», — с улыбкой произнес Канаи. — Знаете такое?

— Нет. Пожалуй, нет.

— Было такое наказание для школьников, за плохое поведение. Их отправляли томиться в обществе деревенских жителей. Мальчишкой я придерживался мнения, что знаю обо всем гораздо больше, чем мои учителя. И вот однажды я публично унизил учителя, который имел несчастную привычку произносить слово «лев» не совсем внятно, так что звучало почти как «хлев». Мне тогда было лет десять. Одно потянуло за собой другое, и в итоге наставники убедили моих родителей на время забрать меня из школы. Меня отправили к тете и дяде, в Лусибари. — Канаи усмехнулся. — Это было очень давно, в семидесятом.

Поезд начал замедлять ход, внезапный гудок паровоза прервал Канаи. Выглянув в окно, он увидел желтую вывеску с надписью «Каннинг».

— Мы на месте. — Ему, кажется, было жаль, что беседа подошла к концу. Оторвав листок бумаги, Канаи написал несколько слов и сунул ей в руку: — Вот — это поможет запомнить, где меня искать.

Поезд остановился, и люди хлынули к дверям. Поднявшись на ноги, Пия забросила рюкзаки за спину.

— Может, мы еще встретимся.

— Надеюсь. — Он помахал на прощанье. — Будьте осторожны с людоедами.

— Берегите себя. До свидания.

Канаи с любопытством смотрел вслед Пии, пока та не скрылась в толпе на платформе. Не будучи женатым, он, однако, как сам любил говорить, редко бывал одинок, за многие годы женщины то появлялись в его жизни, то исчезали из нее. Чаще всего эти отношения заканчивались — или продолжались — в духе нежной привязанности. Впрочем, самые последние, с известной юной танцовщицей Одисси, завершились неудачно. Две недели назад она пулей вылетела из его дома и запретила впредь звонить ей. Канаи не принимал это всерьез, пока не набрал ее номер и не обнаружил, что она отдала свой телефон шоферу. Это нанесло чувствительный удар его гордости, вследствие чего он попытался завязать короткий роман, который мог бы залечить рану, нанесенную его тщеславию, — иными словами, искал (безуспешно) любовную связь, начало и конец которой определил бы он сам. Направляясь в Лусибари, Канаи смирился с мыслью, что придется ненадолго прервать поиски, но если жизнь и научила его чему-то, то именно тому, что возможности зачастую возникают непредсказуемо. Пия, похоже, была как раз таким случаем. Нечасто складывается настолько идеальная ситуация: отъезд, предстоящий уже через девять дней, гарантировал ему побег. Если Пия решит воспользоваться его приглашением, почему бы не получить все возможные удовольствия, которые это сулит?

Канаи подождал, пока толпа немного рассеется, прежде чем выйти на платформу. Затем, поставив чемодан у ног, он помедлил, неспешно окидывая взором станцию.

Заканчивался ноябрь, воздух был свеж и прохладен — мягкий ветерок, ласковое солнце. Однако станция своим унылым видом напоминала затрапезный и обшарпанный городской парк с вытоптанной травой, где почва утрамбована под торопливо бегущими ногами, — рельсы поблескивали под слоями дерьма, мочи и отходов, а платформа выглядела так, словно давно вдавлена в землю тяжестью проезжающего транспорта.

Прошло больше тридцати лет с тех пор, как он впервые ступил на эту станцию, но он до сих пор живо помнил изумление, с которым заявил дяде с тетей: «Но здесь так много людей!»

Нирмол тогда улыбнулся: «А чего ты ожидал? Джунгли?»

«Ну да».

«Знаешь, это только в кино бывают безлюдные джунгли. Здесь есть места, где толпа не меньше, чем на базаре в Колкате. А на некоторых реках лодок больше, чем грузовиков на Уттарапата [10] ».

Из всех своих достоинств Канаи больше всего гордился своей памятью. Когда его превозносили за лингвистический дар, он обычно отвечал, что для изучения языка нужны только хороший слух и хорошая память и ему посчастливилось обладать обоими качествами. Сейчас он испытывал приятное чувство удовлетворения при мысли, что до сих пор может вспомнить тембр и звук голоса Нирмола, несмотря на десятилетия, прошедшие с того дня, как он слышал его в последний раз.

Канаи улыбнулся, припоминая свою последнюю встречу с Нирмолом, в конце 1970-х, когда Канаи был студентом колледжа в Калькутте. Он торопился на лекцию и, пробегая мимо лотков со старыми книгами, стоящими на университетских аллеях, врезался в кого-то, разглядывавшего книгу у прилавка. Книга взмыла в воздух и приземлилась в лужу. Канаи уже собрался было обругать человека, на которого натолкнулся («Бо́качо́да! [11] Что торчишь тут у меня на дороге?»), когда узнал широко раскрытые глаза дяди, удивленно моргавшие за стеклами очков в толстой оправе.

— Канаи? Это ты?

— Аре туми! [12]  — Склоняясь, чтобы коснуться стоп дяди, Канаи попутно подхватил книгу, оброненную Нирмолом. Взгляд упал на поврежденный теперь корешок, это был перевод «Путешествия в империю Моголов» Франсуа Бернье.

Продавец меж тем начал орать:

— Ты должен заплатить — это дорогая книга, теперь она испорчена.

Взгляд на растерянное лицо дяди подсказал Канаи, что у того нет денег на книгу. Так случилось, что Канаи как раз заплатили за статью в газете. Канаи плавным движением извлек из кармана бумажник, расплатился с торговцем и вручил дяде книгу. Затем, предупреждая неловкие изъявления благодарности, пробормотал:

— Я опаздываю, нужно бежать, — и умчался, перепрыгнув через лужу.

С тех пор он много лет представлял, что когда в следующий раз столкнется с Нирмолом, все будет точно так же — Нирмол будет стоять в книжной лавке, мечтая о книге, которую не может себе позволить, и тут он, Канаи, потихоньку сунет руку в карман и купит дяде книгу. Но вышло иначе: через два года после той случайной встречи Нирмол умер в Лусибари, после долгой болезни. Нилима тогда рассказала Канаи, что дядя вспоминал его на смертном одре, бормотал про какие-то записи, которые хотел ему передать. Но Нирмол уже много месяцев заговаривался, и Нилима не могла понять, как относиться к его словам. После его смерти она все обыскала, просто на всякий случай. Ничего не нашлось, поэтому она решила, что Нирмол просто бредил, как частенько с ним случалось.

А однажды утром, два месяца назад, Нилима позвонила Канаи в его квартиру в Нью-Дели, в Читтаранджан-парк, она была в Госабе, городке возле Лусибари, звонила из телефонной будки. Канаи сидел за столом, ждал, пока кухарка принесет завтрак, когда затрезвонил телефон.

— Канаи-ре?

Последовал обмен обычными приветствиями и вежливые расспросы, но он уловил странные напряженные нотки в тетином голосе.

— Что-то случилось? — встревожился он. — Ты звонишь не просто так?

— Вообще-то, да, — чуть смущенно призналась тетушка.

— В чем дело? Рассказывай.

— Думаю, было бы хорошо, если бы ты приехал в Лусибари, Канаи. Сможешь?

Канаи растерялся. У Нилимы не было своих детей, и так получилось, что он остался ее ближайшим родственником, хотя не мог припомнить случая, когда бы тетя обратилась с подобной просьбой. Она всегда была чрезвычайно самостоятельна, и не в ее характере было просить об одолжении.

— Почему ты хочешь, чтобы я приехал в Лусибари? — удивленно спросил Канаи.

В телефонной трубке на некоторое время повисла тишина, но затем тетя продолжила:

— Помнишь, Канаи, много лет назад я сказала, что Нирмол оставил для тебя какие-то записи?

— Да, — подтвердил Канаи. — Конечно, помню. Но их ведь так и не нашли, верно?

— В том-то и дело, — вздохнула Нилима. — Кажется, я их обнаружила — конверт, адресованный тебе.