Внимательно, чуть ли не с лупой, осмотрел мокрую, блестящую поверхность металла. Ни одного, даже самого маленького, растущего белого пузыря. Стыки держали колоссальное давление идеально. Медь расплющилась так, как нужно.

Только теперь, убедившись в отсутствии внешних утечек, можно было проверять расход газа — главную характеристику прибора для пилота. Я приоткрыл вентиль расхода на измерительной линии стенда, пуская газ через калиброванное сечение ротаметра. Стеклянный поплавок внутри прозрачной колбы послушно, ровно взмыл вверх, зависнув строго на нужной отметке шкалы. Расход в литрах в минуту полностью, до единицы, соответствовал жестким нормативам. Редуктор «дышал» ровно, монотонно, без опасных пульсаций и провалов потока.

Финальный, самый коварный этап цеховой проверки — тест на «самотек». Я резким движением перекрыл вентиль расхода на стенде. Стеклянный поплавок ротаметра тут же с глухим стуком упал на дно колбы. Система оказалась в жестком тупике. Выхода газу больше не было. В этот момент черная стрелка выходного манометра должна была замереть как приклеенная. Если она поползет вверх хоть на долю деления — значит, внутренний фторопластовый клапан не перекрывает седло, система травит, и редуктор уйдет в брак.

Секунда. Вторая. Десятая.

Я стоял, опираясь руками о станину стенда, и смотрел на циферблат, забыв моргать. Стрелка стояла как вкопанная. Доработанный мной вручную надфилем и отполированный замшей клапан запирал сжатый газ намертво.

Я шумно выдохнул скопившийся в легких воздух, сбросил давление на стенде, открутил редуктор от магистралей и тщательно, насухо протер его ветошью от липких остатков мыльной эмульсии. Взяв тонкую кисточку с быстросохнущей красной нитроэмалью, я аккуратно поставил на все законтренные гайки яркие капли — технологические пломбы. Первый боевой прибор готов к сдаче.

Перешел ко второму корпусу. Механичная, выверенная, изматывающая руки работа заняла еще около сорока минут. Производственный круг повторялся с безжалостной монотонностью: жесткая установка на стенд, подача удара давления, филигранная регулировка рабочего выхода, хлопающая настройка сбросного клапана, густое обмыливание эмульсией, визуальная проверка по поплавку ротаметра, минутный тест на коварный самотек в глухом тупике, и, наконец, финальная пломбировка красной эмалью.

Когда последний, пятый редуктор получил свои спасительные красные капли эмали и с тяжелым стуком лег на деревянный поддон к остальным собратьям, за моей спиной скрипнула тяжелая дверь пустого цеха.

Я обернулся. На пороге стоял Главный метролог Марк Борисович.

Лицо старого инженера страшно осунулось, постарело за эту ночь еще на пару лет. Кожа приобрела землистый оттенок, под глазами залегли глубокие, болезненные черные тени. Он тяжело опирался о дверной косяк.

Он молча, шаркая ногами по бетону, подошел к испытательному стенду, посмотрел на пять сверкающих, опломбированных красным приборов, лежащих на поддоне, и перевел тяжелый, вопросительный взгляд на меня. В его глазах стоял немой вопрос, от которого сейчас зависела судьба завода.

— Механика в норме. Предохранительные клапаны отстроены по верхней границе, герметичность по эмульсии стопроцентная, расход строго паспортный. Самотека на тупике нет, стрелки стоят, — коротко, по-военному доложил я, насухо вытирая грязные, пахнущие маслом руки чистой ветошью. — Можем нести на экзекуцию.

Марк Борисович судорожно, с хрипом выдохнул, словно сбросил с плеч бетонную плиту. Он молча кивнул и взялся своими огромными, перепачканными руками за края деревянного поддона.

— Пошли, Лёша, — глухо произнес он. — ИЛ уже копытом бьет на втором этаже. Начальник лаборатории там растворимый кофе литрами глушит, нервничает. Нас заждались.

Мы, не сговариваясь, вышли из светлого цеха в ночную, предрассветную прохладу, направляясь в сторону соседнего испытательного корпуса, окна которого резали темноту засыпающего завода ярким, агрессивным светом.

Мы молча пересекли темный, пустой двор завода. Ночной ветер немного остудил мое разгоряченное, потное лицо, но расслабляться было категорически рано. Моя цеховая сборка — это только разминка. Настоящая, безжалостная проверка боем только начиналась.

Толстая, обитая листовым металлом дверь Испытательной лаборатории поддалась с натужным, тяжелым скрипом несмазанных петель. Внутри, в огромном зале, стоял ровный, давящий на барабанные перепонки низкочастотный гул работающего на пределе мощности оборудования.

Лаборатория разительно, до дрожи отличалась от моего привычного сборочного цеха. Это было стерильное, безжалостное царство толстого бронестекла, массивных стальных дверей климатических термокамер и опутывающих всё пространство толстых магистралей высокого давления в жесткой стальной оплетке. Здесь металл ломали, жгли и морозили, чтобы выявить его предел.

Начальник ИЛ, Иван Андреевич, сидел за пультом управления вибростендом, нервно массируя красные от хронического недосыпа, воспаленные глаза. Перед ним на столе стояла очередная, уже пустая кружка черного, как мазут, крепкого кофе. Увидев нас, входящих с поддоном, он молча, как робот, поднялся со стула и подошел.

Его взгляд профессионального, въедливого бракодела скользнул по пяти лежащим редукторам. Он придирчиво, чуть ли не с лупой осмотрел свежие контрольные капли красной эмали на контргайках, проверяя, не сорваны ли мои цеховые настройки. Убедившись, что приборы опломбированы и девственно чисты, он коротко, без эмоций кивнул своим лаборантам, стоявшим у пульта:

— Принимаю партию. Начинаем прогон по утвержденной циклограмме. Режим форсированный, без пауз на остывание. Давай их на трясучку.

Двое дюжих лаборантов в синих, наглухо застегнутых халатах без лишних слов забрали у нас поддон. Они перенесли пять тяжелых редукторов к массивному промышленному вибростенду — толстой стальной плите, установленной на мощных пружинных амортизаторах и подключенной к огромному, гудящему электродвигателю.

Приборы жестко, намертво, с использованием рычагов притянули к стальной плите толстыми скобами и калеными болтами. Любой люфт был исключен. Разрушительная вибрация должна передаваться на латунные корпуса напрямую, без гашения, вытрясая из них душу и проверяя каждую резьбу на прочность.

— Включаю разгонный цикл, — глухо бросил оператор, сидящий за стеклом пульта управления.

Раздался громкий, хлесткий щелчок мощного пускателя. Двигатель стенда взвыл, стремительно набирая обороты.

Массивная стальная плита под редукторами содрогнулась. Сначала это была мелкая, мерзкая, противная дрожь, от которой начали ощутимо вибрировать подошвы моих ботинок даже через толстый бетонный пол лаборатории. Затем оператор за пультом начал плавно менять частоту тока. Стенд завыл на более высоких, режущих слух тонах, жестко входя в разрушительный резонанс. Желтый металл закрепленных редукторов на плите визуально слился в сплошное, смазанное серое пятно.

Вибрация — самый страшный, коварный враг точной механики. Именно на таких резонансных частотах, имитирующих работу авиационного двигателя, откручиваются самые тугие, законтренные гайки, лопаются усталым изломом стальные пружины и съезжают микронные настройки, которые я так долго и тщательно выводил ключами в цеху.

Марк Борисович стоял рядом со мной, нервно скрестив мощные руки на груди. Он не сводил покрасневших глаз с воющего стенда. Старик, как опытный инженер, прекрасно понимал: если я час назад где-то недотянул резьбу или пожалел физического усилия на контргайке — красная, засохшая эмаль пломб сейчас лопнет, покроется сеткой трещин, регулировочные винты поползут по резьбе, и тонкая настройка предохранительных клапанов собьется к чертям собачьим. А это — стопроцентный, неоспоримый брак и срыв контракта.

Часы в лаборатории тянулись мучительно, физически долго. Воющий гул вибростенда плотно заполнял всё пространство огромного помещения, ввинчиваясь прямо в мозг, мешая думать. Оператор за стеклом методично, строго по регламенту прогонял приборы по всем доступным диапазонам частот, имитируя транспортировку по жесткому бездорожью и многочасовую, предельную эксплуатацию на боевой технике.