Я подошел следом и аккуратно, без стука поставил поддон с редукторами на полированный дуб стола. Пять приборов. С нетронутыми, ярко-красными каплями технологических пломб на контргайках. Они сияли в свете ламп как доказательство нашей правоты.

В огромном кабинете повисла тяжелая, выжидательная пауза.

Савельев неспеша, всем своим видом демонстрируя скепсис, открыл папку. Он листал страницу за страницей, въедливо, по-прокурорски вчитываясь в каждую строчку, в каждую цифру записанных параметров, проверяя наличие синих печатей ИЛ и соответствие подписей. Он искал малейшую зацепку, любую канцелярскую помарку, стертую цифру, которая позволила бы ему завернуть эти документы и признать испытания недействительными.

Но протоколы были идеальны. Иван Андреевич, зная свой жесткий косяк с необожженной медью, оформил всё так, что комар носа не подточит. Бумага была безупречна.

Военпред молча закрыл папку. Перевел тяжелый взгляд на лежащие на поддоне редукторы. Придирчиво, чуть ли не касаясь носом металла, осмотрел целостность красных пломб. Затем он медленно поднял голову и посмотрел на меня.

В его холодных глазах больше не было высокомерного торжества человека, поймавшего за руку мошенников. Там была только оценивающая, жесткая настороженность кадрового офицера, который вдруг понял, что сильно недооценил стоящего перед ним противника в грязном халате.

— Что ж, — сухо, неохотно нарушил тишину Савельев. Он достал из внутреннего кармана зеленого кителя свою массивную перьевую ручку. — Бюрократия соблюдена в полном объеме. Изделия паспортные параметры выдают. Придраться не к чему.

Он пододвинул к себе бланк Акта приемки, открутил колпачок и размашисто, с нажимом расписался в графе «Представитель Заказчика». Затем достал из портфеля свою личную номерную металлическую печать военной приемки и с глухим стуком припечатал её поверх подписи. Документ обрел юридическую силу.

Генеральный директор шумно, с долгим, вибрирующим хрипом выдохнул, тяжело откидываясь на спинку кожаного кресла. Краски начали медленно возвращаться на его серое лицо. ГОЗ был спасен. Завод, стоявший на краю пропасти, продолжал жить.

Савельев поднялся, аккуратно закрутил колпачок золотой ручки и убрал её во внутренний карман.

— Опытная установочная партия принята, Виктор Степанович, — чеканя слова, произнес военпред, глядя на Директора. — Но не обольщайтесь. Это только начало. Впереди серийная сборка по контракту. И я буду проверять каждый ваш прибор под лупой, на каждом этапе. Ошибетесь хоть в одном микроне, дадите малейший повод усомниться в качестве — пощады не будет.

Он сухо, по-уставному кивнул Генеральному, развернулся и чеканным шагом вышел из кабинета. Тяжелая дубовая дверь за ним плотно закрылась.

Только сейчас, когда напряжение окончательно спало, я физически почувствовал, как сильно гудят и наливаются свинцом ноги после бессонной ночи у верстака и многочасового стояния на бетоне у испытательных стендов. Адреналин отпускал, оставляя после себя звенящую пустоту.

Генеральный молчал около минуты. Он просто сидел с закрытыми глазами и массировал пальцами виски. Затем он молча встал, подошел к небольшому встроенному в стену сейфу, достал оттуда пузатую бутылку дорогого французского коньяка и три обычных, тяжелых хрустальных стакана. Не изящные бокалы-снифтеры, а простые граненые стаканы для сурового мужского разговора.

Налил граммов по сто в каждый. Молча пододвинул один стакан осевшему на стул Марку Борисовичу, второй подтолкнул по столу мне. Свой стакан он выпил сам, стоя, одним длинным, тяжелым глотком, даже не поморщившись.

Старый Метролог схватил стакан трясущимися руками и жадно влил в себя янтарную жидкость, стукнув зубами о край хрусталя. Я свой коньяк трогать не стал. Мне нужна была ясная голова.

Генеральный оперся кулаками о стол и посмотрел на меня. Его взгляд кардинально изменился. Это был уже не взгляд испуганного чиновника и не взгляд начальника на подчиненного. Это был цепкий, сканирующий взгляд хищника, который привык видеть людей насквозь и оценивать их реальный вес.

— Иван Андреевич мне уже отзвонился по внутренней линии, пока вы шли сюда по коридорам с бумагами, — медленно, взвешивая каждое слово, произнес Генеральный. — Рассказал про весь этот ваш спектакль в лаборатории. И про «дубовую» медь на измерительном стенде, которую не могли найти три дипломированных инженера с высшим образованием, а нашел простой слесарь-сборщик.

Он неспешно обошел стол и остановился прямо напротив меня, изучая мое испачканное мазутом лицо.

— Ты собрал изделия из старья, которые с первой попытки выдержали форсированный ГОСТ. Ты настроил их так, что мой Главный метролог только руками развел. А потом ты технично, опираясь на факты, утер нос военпреду, защитив свою сборку доскональным знанием работы сложного лабораторного оборудования.

Генеральный прищурился, и в его глазах блеснул холодный, расчетливый интерес.

— Ответь мне, Кузнецов. Только честно, без цеховых баек. Кто ты такой на самом деле? Откуда ты взялся на моем заводе? Потому что обычные, рядовые слесари-сборщики с четвертым разрядом так не работают. У них просто нет такой квалификации и таких мозгов.

Я спокойно выдержал его давящий взгляд, не отведя глаз. Скрывать свои навыки дальше не имело никакого практического смысла, да и не получилось бы при всем желании. Завод жил, мы отбили первую атаку. И теперь пришло время занять на этом предприятии то место, которое позволит мне развернуться по-настоящему, на полную мощность.

Пружина сжалась до предела. Пора было делать следующий, решающий ход в этой партии.

Глава 20

Тяжелая дубовая створка захлопнулась за спиной вышедшего военпреда Савельева, намертво отсекая кабинет Генерального директора от внешнего мира.

И только в эту секунду, когда щелкнул замок, невидимая стальная арматура, державшая нас всех в вертикальном положении последние двое суток, со звоном лопнула. Напряжение, вдавленное в бетонные перекрытия, рухнуло нам на плечи.

Генеральный директор тяжело, как куль с песком, осел в свое роскошное кожаное кресло. Он закрыл глаза и с хрипом, похожим на звук стравливаемого из пробитого баллона воздуха, выдохнул. Секунд десять в кабинете было слышно только это сиплое, прерывистое дыхание человека, который только что чудом увернулся от летящего в лоб локомотива.

Марк Борисович, не спрашивая разрешения и наплевав на все нормы номенклатурного этикета, рухнул на ближайший стул. Старый метролог трясущимися залез в карман своих испорченных брюк. Вытащил помятую пачку дешевых сигарет. Пальцы не слушались, ломая тонкий картон. Он выудил зубами одну сигарету, чиркнул зажигалкой и жадно, втягивая щеки, закурил прямо здесь, под детекторами дыма и табличкой «Не курить».

Сизый, едкий дым поплыл над полированным столом из красного дерева. Генеральный директор открыл глаза, посмотрел на дымящего подчиненного, но не сказал ни слова упрека. Он молча выдвинул нижний ящик стола, достал пузатую бутылку французского коньяка и три простых, тяжелых граненых стакана. Никаких изящных снифтеров. Сейчас нужна была стеклотара для жесткой антистрессовой терапии.

Директор плеснул в стаканы на три пальца. Один молча пододвинул курящему Метрологу, второй подтолкнул по полировке ко мне. Свой стакан он взял обеими руками, словно тот весил пуд, и выпил залпом, как горькую микстуру.

Марк Борисович затушил окурок прямо в дорогую хрустальную пепельницу, схватил стекло и влил коньяк в себя, даже не поморщившись. Запил стресс.

А я свой стакан трогать не стал. Мне сейчас нужен был не алкоголь, а стопроцентный контроль над ситуацией. Старый Лёха Кузнецов внутри моего тела радостно заскулил при виде спиртного, требуя дозы, но я жестко, намертво перекрыл эту тягу. Мой мотор работал на чистом расчете.

Виктор Степанович оперся пудовыми кулаками о столешницу и тяжело посмотрел на меня. Хмель мгновенно разогнал кровь по его жилам, возвращая на землистое лицо привычный властный цвет. Его взгляд кардинально изменился. Это был уже не взгляд затравленного чиновника, ждущего наручников. Это был цепкий, сканирующий взгляд хищного управленца, который привык препарировать людей и оценивать их реальную полезность.