Запускаю видео с неудачным признанием в любви. Видео начинается следующим образом: парень-американец рассказывает на камеру, что решил сделать предложение своей девушке, но хочет чего-то особенного. Он утверждает, что его девушка «обожает мюзиклы», и поэтому он решил устроить флешмоб в торговом центре. Приходит день Х, они с девушкой шатаются между полками, наверняка ищут что-то будничное вроде освежителя воздуха или носков, – и вдруг парень, покупатели и часть продавцов перемещаются в холл и принимаются плясать вокруг фонтана в стиле итальянского Возрождения под чудовищную композицию Фаррелла Уильямса под названием Happy. Девушка не понимает, что происходит, а когда он опускается на одно колено и достает из кармана кольцо, она впадает в ступор, а затем отказывает ему прямо у фонтана на глазах у сотни людей. Парень рыдает на камеру, твердя, что и подумать не мог, что девушка откажет ему перед такой толпой, но что все равно решил опубликовать видео, чтобы «помочь другим». Я иду в комментарии и, пользуясь анонимностью, щедрым даром интернета, пишу с одного из аккаунтов, с помощью которых инкогнито оставляю свой след в цифровом мире: «Алло, 112? Срочно пришлите скорую, захлебнулась в розовых соплях». Некоторое время я смотрю, как под моим комментарием растет число лайков и начинают появляться рыдающие от смеха смайлики. Число быстро добивает до двенадцати. Я ощущаю легкий подъем, какой, наверное, чувствуют игроманы или наркоманы после того, как хорошенько вмажутся.

Я отвожу взгляд от экрана с торжествующей улыбкой, которая, отразившись в стеклянной перегородке, тут же исчезает. Размышляю, не следует ли провести все утро за просмотром чужих видео и написанием злобных комментариев, или лучше все же сделать что-то со своей жизнью. Просматриваю ежедневник – сегодня больше созвонов нет. Благословенный август! Погода слишком классная, чтобы весь день просидеть в «Ютубе». Я говорю Наталии, что отправляюсь на встречу с клиентом, если понадоблюсь, пусть напишет письмо, а звонить не надо, только если что-то срочное. Я знаю: она ни за что мне не позвонит, потому что одна мысль о том, чтобы побеспокоить меня по пустячному поводу, приводит ее в ужас. А в ужас она ее приводит потому, что каждый раз, когда она пишет мне в нерабочее время, я стараюсь отвечать как можно короче и суше. Таким образом мне удалось выдрессировать ее – как собаку Павлова, которой разрешается пускать слюну мне на ботинки, только пока мы заперты в стеклянной клетке, называемой офисом.

Я выхожу на улицу, ловлю такси и отправляюсь в музей Прадо.

II

Музей Прадо – мое любимое место в Мадриде наряду с круглосуточным «Каррефуром» на станции метро «Кеведо». И там, и там просторно, чисто, аккуратно и есть кондиционер. Эти два заведения обеспечивают все мои жизненные потребности: одно из них питает мое тело, а второе – душу.

Когда в восемнадцать лет я начала изучать историю искусств, главной моей мечтой было работать в музее Прадо: я верила, что с человеком не может приключиться ничего плохого, если он живет среди красивых вещей. Я выпустилась из университета в две тысячи шестом, Испания казалась крепкой и прочной. Я познакомилась на дискотеке с каким-то психом из креативной индустрии, и тот решил дать мне шанс, взяв работать в свое рекламное агентство: такие коленца были приняты в те времена среди психов из креативной индустрии после Х граммов кокаина на завтрак. В те времена, пока еще были деньги, агентства брали стажеров, выучившихся на рекламщиков, а потом добавляли к ним пару людей из совсем другой среды, без какого бы то ни было опыта в рекламе, чтобы те принесли с собой «свежий взгляд», «новые идеи» и «иное видение». В тот набор стажеров попали пара выпускников факультета рекламы, мрачный музыкант, который сбежал через неделю, и я.

Работа была несложная: от меня требовалось присутствовать на встречах и вести протокол, высказывать свои идеи, если меня спрашивали, делать красивые презентации и задерживаться в офисе допоздна, если того требовала работа, даже если роль моя состояла в том, чтобы заказать пиццу. Наверное, я думала, что это временно, что моя жизнь будет совсем другой, что в какой-то момент я уйду оттуда. Или что работа будет для меня лишь способом зарабатывать деньги, а вечера я смогу посвящать своему истинному творческому призванию, в чем бы оно ни состояло. Все мои однокурсники начали работать и выстраивать свою жизнь и рассказывать о том, как они работают и выстраивают свою жизнь. И тогда я просто отпустила ситуацию. В две тысячи седьмом я подписала свой первый рабочий контракт. Получив первую зарплату, я решила еще там подзадержаться. В две тысячи восьмом ударил кризис, я только и слышала, что «везет тебе, у тебя есть работа». Наверное, все мы боялись бросать работу в погоне за мечтой, а конкретно в моем случае мир рекламы казался куда более стабильным и предсказуемым, чем мир искусства, все более далекий. Наверное, я проиграла. Выбирая между возможностью стать счастливее или покупать больше вещей, я выбрала покупать больше вещей.

Я предъявляю удостоверение друга музея и захожу. Вначале отправляюсь в туалет пописать и заодно нашариваю в сумке кое-что, что сделает прогулку по музею куда более приятной. Вытаскиваю блистер орфидала и кладу таблетку под язык. Выхожу из кабинки, пью воду прямо из-под крана. Вскоре я чувствую, что мои кости стали будто птичьи, совсем легкие и полые внутри. Я вдруг ощущаю то, о чем говорят инструкторши по пилатесу: сквозь мое тело словно пропустили невидимую нить, которая тянет меня вверх, поднимает выше всех и вся, выше людей и вещей, над всем, что важно и что неважно. Меня слегка ведет, как после пары бокалов вина, не как после целой бутылки. Это легкое головокружение какая-то часть меня уже стала считать своим домом. Я выхожу из туалета и шагаю с достоинством, с очень прямой спиной, глядя на окружающих свысока. Я будто иду по траволатору, как в аэропорту. Нет места лучше, чем Прадо или круглосуточный «Каррефур» на «Кеведо». Я притворяюсь, что задумалась, что бы сегодня посмотреть, но на самом деле тут все ясно: мой организм требует Босха. Я чувствую, что Босх меня понимает, что его раздирают изнутри те же демоны, что и меня, только он гениальный художник и способен изгнать их при помощи пальцев и кисти, а мне для этого требуются орфидал и видео с «Ютуба».

Несколько лет назад я решила обратиться к психотерапевту. Это произошло, когда я поняла, что будильник вызывает у меня паническую атаку: от его писка у меня каждое утро что-то сжималось в груди. Но не всегда ощущения были одинаковы: иногда казалось, что-то вроде фасолинки застряло в грудине, а иногда – будто невидимая рука сжимала мне сердце. Я так привыкла к этому ежеутреннему чувству, что научилась с ним сосуществовать. Оно сопровождало меня постоянно, и я даже дала ему имя – Берто, в честь моего первого парня из школьных времен; он был тощий и светленький, я начала с ним встречаться, потому что он был похож на Аарона Картера.

Эта черная дыра внутри постепенно засасывала меня всю, и дни мои становились все чернее. Берто обычно являлся не один: его сопровождали слезы. И не какая-нибудь там пара слезинок, а взволнованные самозабвенные рыдания – как рыдает ребенок, потеряв мать в супермаркете, или недавняя вдова, случайно наткнувшись на проездной покойного супруга. Берто и слезы стали привычкой, они приходили так часто, что иногда я рыдала в душе, чтобы сэкономить время: снова опаздывать на работу было просто нельзя. Будильник был не единственным неодушевленным предметом, выпускавшим наружу мои слезы. В офисе у меня иногда срывало крышу от пиканья микроволновки или сигнализации припаркованного снаружи мотоцикла. Несколько раз в выходные, услышав будильник, который поставила накануне, чтобы встать после сиесты, я вставала, одевалась в офисную одежду и уже собиралась выходить – как вдруг понимала, что сегодня суббота или воскресенье и на работу мне не надо. И тогда меня затапливало волной несоразмерного ситуации ликования, как маленького ребенка, который наконец нашел в супермаркете маму, или недавнюю вдову, которая открыла для себя йогу.