— Так играют в Буэнос-Айресе, сеньора. В портовых кабаках.

— Вы бывали в Буэнос-Айресе?

— Я, сеньора, много где бывал.

Затем были топоры. Ефимка вынес доску, я отошёл на двадцать шагов и всадил в неё три топора один за другим, так что второй лёг рядом с первым, а третий расколол между ними щепку. Солдаты взревели, вакеро свистели, идальго переглядывались. Эстебан стоял у входа в шатёр и смотрел на доску, не на меня. Пусть прикидывает, чем ещё может закончиться наша встреча помимо палок.

Стемнело, и учёные дали фейерверк. Ракеты пошли одна за другой, красные, белые, с треском рассыпаясь над чёрной водой залива, потом закрутилось колесо, и весь берег завыл от восторга. От миссии, как я и обещал падре, тоже донёсся крик. Монах крестился, не отводя глаз от чуда.

Под грохот ракет я и подсел к старому вакеро, тому самому, что говорил у коновязи про блестящий песок. Лангсдорф переводил, вино развязало старику язык, и на этот раз вышло уже что-то конкретное. За большой долиной, где река идёт с гор, есть ручьи, а в ручьях после дождей тяжёлый жёлтый песок, который не уносит водой. Индейцы из тех мест приносили его в миссию в кожаных мешочках, и монахи не знали, куда его девать. Если знать дорогу, туда три дня верхом. Я понимал, что это за песок, лучше всех в шатре, и лежал он ровно там, где я и думал. Осталось добраться туда первым.

Разъезжались за полночь. Донья Беатрис уехала со всеми, а через час её лошадь стояла у моего постоя, и никто из уехавших этого не видел. Надо бы поберечь силы, думал я, снимая с неё мантилью. Мысль здравая, но реализовать её не получилось, утром я встал вымотанный, как после двухдневного загула, а меня уже ждали на берегу.

Матросы Сукина поставили стеньгу на двух козлах в трёх ростах от земли, под ней лежал песок с торчащими камнями. Народу собралось больше, чем на приёме. Дон Луис вызвался судить, комендант с семейством сидел под навесом, Резанов при Кончите, донья Беатрис с веером и совершенно невинным лицом. Эстебан уже ждал у лестницы, сняв куртку.

Мы поднялись с двух концов. Стеньга под ногами оказалась шире, чем виделась снизу, и сидела крепко, матросы знали своё дело. Взяв палку и поймав равновесие, я поднял глаза на противника и обмер. Эстебан держал палку в левой руке. Твою мать, да он — левша!

Я вспомнил обед у коменданта, шпагу, вылетевшую из ножен, и понял, что видел это уже тогда, но не придал значения. Бояться самого боя мне и в голову не приходило. Драться должно было тело Фёдора Толстого, а оно всю жизнь сражалось с правшами. С левшой всё выходило наоборот, укол приходил не с той стороны, отбив уходил не туда, и мой трюк, отработанный в палатке до автоматизма, был рассчитан на правшу. На секунду мне захотелось всё переиграть. Потом я вспомнил карты в отцовском доме, сдачу с низов, которая не шла, пока я думал, и вышла сама, стоило мне перестать думать. Федя гений, если Ярослав не лезет ему под руку. Ладно, пусть тело дерётся само, а я оставлю себе один момент и подстроюсь к нему по ходу.

Луис махнул платком, и Эстебан начал атаку. Двигался он очень аккуратно: ни одного широкого замаха, ни одного шага, где можно потерять опору. Короткие тычки в грудь, рубящие сверху, всё в линию, всё с возвратом. Он берёг равновесие и ждал моей ошибки, потому что на высоте в три роста её достаточно. Хорош, чертяка, признал я про себя, отбивая третий тычок. Тело моё работало само, руки отбивали, ноги переступали по бревну без моего участия, и я старался им не мешать. Пару раз палки сшиблись так, что отдалось в плечо до самой шеи, и я понял, чем кончится дело, если он всё-таки достанет меня сверху.

Эстебан был настоящим фехтовальщиком с хорошей школой, после каждого укола Эстебан возвращал палку к себе, так его учили с детства, и он делал это не думая, как обычные люди пользуются вилкой. На этом я его и поймал.

Я нарочно пропустил очередной тычок, и всё равно ощущение было такое, будто в рёбра с размаху ткнули оглоблей. Палка ударила в левый бок, и в тот миг, когда Эстебан начал тянуть её обратно, я зажал её левой рукой, локтем и всем боком, как зажимают в драке чужую руку с ножом. Он дёрнул, но вырвать оружие из моего захвата не сумел. Тут бы ему разжать пальцы, и, может быть, всё кончилось бы иначе, но дворянин не бросает клинка, и он рванул снова, а я уже рубил правой сверху, с плеча, со всей дури, по той самой левой руке, что держала палку.

Хрустнуло, он вскрикнул, палка осталась у меня под мышкой, а Эстебана повело назад. Взмахнув здоровой рукой, он поймал воздух и рухнул с трёх ростов вниз, на камни, торчащие из песка.

На берегу стало тихо, потом закричали дамы. Я спустился по лестнице сам, оставив палку Эстебана на стеньге, и подошёл посмотреть. Он лежал на боку, серый, прижимая левую руку к груди, а правая нога ниже колена торчала под таким углом, под каким ноги не гнутся. Живой! Он смотрел на меня снизу вверх, и злобы в его взгляде было куда больше, чем боли.

Донья Беатрис даже веер не раскрыла, чтобы спрятать лицо, а Кончита держала Резанова за руку при матушке, и донья Мария Игнасия впервые на моей памяти этого не заметила.

Офицеры вспыхнули сразу. Двое молодых, приятели Эстебана, пошли на меня прямо через толпу, толстый корнет орал, что хватать оружие рукой бесчестно, и я уже прикидывал, кого из этих сук уронить первым, когда между нами встал комендант.

— Состязание было на ловкость, сеньоры. Кто удержался на бревне, тот и ловчее. Дон Луис, вы — судья этого состязания. Вы все видели?

— Условия не нарушены! — подтвердил Луис. —. Бревно, палки, три роста. О руках уговора не было.

Дон Хосе повернулся к носилкам, на которых уже лежал мой недавний противник.

— А вам, дон Эстебан, я запрещаю покидать дом, пока вы полностью не поправитесь. Это — приказ коменданта!

Солдаты унесли носилки. Молодые офицеры отступили, но так, как отступает до поры братва после стрелки, когда старший велел разойтись.

Через три дня, ночью, донья Беатрис рассказала мне, как Эстебан проводит время дома. Оказалось, что домашний арест ему не помеха, он только сменил оружие. К нему ездят приятели, ездят ранчеро, ездит даже толстый корнет, и он расспрашивает всех подряд, о чём говорил русский граф на приёме, с кем сидел, о чём спрашивал старого вакеро, и зачем русскому учёному понадобилось три раза ездить к дальним лугам. Коменданта Эстебан считает купленным русскими и намерен написать об этом в Монтерей.

— Он думает, что вы ищете дорогу для солдат, — сказала Беатрис, водя пальцем по моей груди, где расплылся синяк размером с тарелку. — Что русские хотят прийти сюда по суше.

Дорогу я, и правда, Искал, хоть и не для солдат. Но если Эстебан сложит в одну картинку вакеро, ручьи и учёного, о золоте узнает весь Монтерей, а там и Мехико. Тогда за золотоносную долину примутся всерьёз, но — без меня. Ждать было нельзя, а вот просто сесть в седло и уехать на три дня никак не получилось бы. Испанцы чужого офицера вглубь страны не выпустят, у них на этот счёт указ.

Резанов тоже не отпустит, я нужен ему на приёмах при Кончите. Требовался предлог, и к утру, лёжа рядом со спящей Беатрис, я его нашёл: научная экспедиция! Лангсдорф давно ныл про дальние луга и горы, а наука в этих краях уже открыла мне и погреб, и полотно.

С Резановым я заговорил за завтраком.

— Николай Петрович, Лангсдорф просится к большой долине. Травы, жуки, камни, дня на три-четыре. Я поеду с ним, для охраны и порядка.

— Граф, что вам спокойно не сидится? Три дня тому у вас был поединок, а теперь вы спешите в горы? Испанцы решат, что мы шпионим.

— Пусть думают, что русские чудаки ловят бабочек. Кстати, Лангсдорф обещал первую новую тварь, какую найдёт, назвать вашим именем. По-латыни, в учёных книгах, на веки вечные.

Камергер отставил чашку.

— Тварь?

— Бабочку, мотылька, червяка, что попадётся. Тут, говорят, водятся красные черви, каких в Европе не видали.