Чудовищный, апокалиптический рев разорвал барабанные перепонки, превратившись в физически ощутимую стену плотного воздуха. Ударная волна с воем ворвалась в джунгли. Могучие баобабы и пальмы на опушке гнулись до самой земли, трещали и ломались как сухие спички. Листья, ветки, комья земли и мелкие камни превратились в смертоносную шрапнель, пронесшуюся над головами вжавшихся в грязь десантников.
Адское пламя гудело за спиной, выбрасывая в стратосферу многотонный столб черного дыма и огня. Секретная база ЦРУ, гордость американской инженерной мысли в Юго-Восточной Азии, стиралась с лица земли вместе со всем гарнизоном, техникой и амбициями Лэнгли.
Шторм бушевал несколько минут, после чего начал стихать, сменяясь глухим, непрерывным гулом масштабного пожара и дробным стуком падающих с неба обломков бетона.
Старший лейтенант Хмельницкий с трудом поднял голову, стряхивая с плеч толстый слой земли и сорванных листьев. В ушах стоял непрерывный, высокий звон.
— Все живы⁈ — прокричал командир, сплевывая набившуюся в рот пыль.
Из соседней воронки, кряхтя и ругаясь, выкатился Ян Генрихович Кабыздох. Обрусевший немец был похож на восставшего из могилы зомби: форма изодрана, лицо представляет собой сплошную маску из сажи.
— Как говорил Ницше… тьфу, дрянь какая, — штурмовик выплюнул перекушенную пополам травинку. — «Конец — это лишь начало». Сдается мне, герр командир, от буржуазного аэродрома осталась только ровная парковка для велосипедов.
Прапорщик Пилюля, бережно сжимая свою сумку, ощупал себя со всех сторон, убеждаясь в целостности конечностей, и удовлетворенно кивнул. Рябов, оглушенный сильнее остальных, просто поднял вверх большой палец, не в силах произнести ни слова. Смолянинов изящно отряхнул колени.
Они были живы. Они прорвались. Погоня стала физически невозможной — те немногие рейнджеры, что уцелели на периметре, сейчас барахтались в огненном аду, и им было точно не до преследования горстки диверсантов.
Внезапно повисла тяжелая, гнетущая тишина. Радость от спасения отступила на второй план, разбившись о суровую реальность.
Хмельницкий медленно обвел взглядом своих бойцов. Их было пятеро.
— Шульга… — глухо произнес Скобарь, опираясь на свой изувеченный пулемет. В голосе псковского богатыря, обычно таком ровном и спокойном, сейчас звучала неприкрытая боль. — Остался наш крестоносец на скале. Принял огонь на себя.
Офицер до боли стиснул зубы. Потеря бойца — это всегда рубец на сердце командира, но потеря того, кто добровольно стал живым щитом ради остальных, рвала душу на куски.
— Он дал нам уйти, — тихо сказал рязанец, снимая трофейную панаму. — Мы вернемся. Как только остынет земля, мы вернемся за его телом. Русские не оставляют своих даже после…
Голос инструктора осекся. Из непроглядной темноты кустарника, метрах в десяти от группы, раздался характерный, влажный хруст ломаемых веток и тяжелое шарканье.
Десантники мгновенно вскинули оружие, образуя полукруг. Карабин Семёна, дробовики Пилюли и Кабыздоха уставились в черную пустоту листвы.
Из зарослей слоновой травы медленно, пошатываясь при каждом шаге, вывалилась высокая фигура. Человек опирался на длинный ствол снайперской винтовки СВД, как на посох. Его правый бок был густо залит темной, блестящей в полумраке кровью, а левая рука безвольно висела вдоль туловища.
— Не направляй на меня оружие твое, брат, ибо сказано: свои к своим приходят, — монотонно, с трудом ворочая пересохшим языком, произнес Нестор Прокопьевич.
Крестоносец поднял голову. Под коркой из грязи и копоти его глаза светились спокойным, неземным светом.
— Нестор! Матерь божья, живой! — первым опомнился Пилюля. Прапорщик отшвырнул дробовик и коршуном метнулся к снайперу, подхватывая оседающего на землю бойца. — Держи его, Ваня, держи! Давай на спину, аккуратно!
Скобарь, издав радостный рык, подхватил Шульгу под здоровое плечо и бережно опустил на ковер из мягкого мха.
Хмельницкий упал на колени рядом со своим стрелком.
— Как ты ушел⁈ Тебя же там накрывали шквальным огнем! — не веря своим глазам, выдохнул командир.
Снайпер слабо усмехнулся, глядя в ночное небо сквозь кроны.
— Господь уберег. Когда склады начали рваться, их прожектора лопнули. Волна ударила по скале. Я просто отпустил камень и скользнул по осыпи вниз, прямо в зеленку… — Шульга скривился от боли, когда медик начал бесцеремонно разрезать на нем форму. — А дальше — по звездам и по вашему следу. Громко вы уходили, как стадо слонов…
— Потерпи, родной, потерпи! — Иннокентий Петрович уже распаковывал свои трофейные американские богатства. — Касательное пулевое, ребра целы, но крови потерял ведро! Сейчас я тебя штопать буду заморскими нитками. Жить будешь, стрелок!
Эскулап вколол раненому лошадиную дозу обезболивающего и принялся виртуозно, с машинной скоростью обрабатывать рану, засыпая ее антибиотиками и накладывая тугую эластичную повязку.
Вокруг группы царил полумрак, освещаемый лишь далекими багровыми отблесками пожара, отражающимися от низких облаков. Огромная американская машина подавления была сломана, пережевана и выплюнута.
Семён поднялся на ноги. Офицер окинул взглядом своих людей. Израненные, черные от копоти, оглохшие, но абсолютно непобежденные. Они совершили невозможное — вшестером уничтожили стратегическую военную базу и сорвали операцию, которая должна была похоронить партизанское движение в целом регионе.
— Отличная работа, медицина, — рязанец хлопнул Пилюлю по плечу, когда прапорщик закончил перевязку и помог Нестору сесть. — Сможешь идти, Шульга?
— Дойду, командир, — твердо кивнул снайпер, опираясь на плечо подоспевшего Кабыздоха. — Зло повержено. Теперь можно и домой.
— Домой пока рано. Но из этого квадрата уходим, — скомандовал инструктор, поправляя лямки рюкзака, в котором лежал бесценный груз секретных документов ЦРУ. — Растворяемся в джунглях, славяне. Пусть думают, что нас забрали инопланетяне. Темп средний, следы маскировать. Уходим к запасной точке, к нашим раненым.
Черные силуэты десантников один за другим скользнули в густые заросли, бесшумно ступая по мягкому мху. Лаосский лес сомкнулся за их спинами, скрывая любые следы, оставляя заокеанским аналитикам из Лэнгли лишь пепел, позор и леденящий душу страх перед русским спецназом.
Рассвет над Индокитаем занимался неохотно. Солнце с трудом пробивало густую, маслянистую пелену черного дыма, затянувшую полнеба над долиной. Джунгли, пережившие ночью локальный апокалипсис, постепенно приходили в себя. Снова несмело застрекотали цикады, в кронах баобабов перекликнулись невидимые птицы, а утренняя роса попыталась смыть с широких листьев папоротника жирную серую копоть.
Для отряда советских диверсантов этот рассвет стал самым красивым зрелищем в жизни. Они выжили там, где законы математики и тактики не оставляли им ни единого шанса.
Запасная точка сбора находилась в глубоком карстовом разломе, надежно укрытом корнями вековых деревьев. Когда пятеро измотанных, перемазанных грязью и запекшейся кровью теней беззвучно соскользнули на дно оврага, их уже ждали.
Капитан Нгуен, дежуривший у входа в пещеру с трофейной винтовкой наперевес, при виде русских солдат замер, словно пораженный молнией. Вьетнамский партизан, прошедший сквозь горнило жесточайших боев, смотрел на псковскую десантуру с мистическим, почти религиозным благоговением. Азиатский офицер молча, не произнося ни слова, отложил оружие и низко, в пояс, поклонился возвратившимся богам войны.
— Принимай пополнение, союзник, — хрипло выдохнул старший лейтенант Хмельницкий, отвечая на приветствие коротким кивком.
Под каменными сводами пещеры пахло сыростью и медикаментами. На настилах из пальмовых листьев лежали ефрейтор Зимин и рядовой Тарасов. При виде командира оба раненых попытались вскочить, но тут же скривились от боли.
— Отставить гимнастику! — грозно рыкнул прапорщик Пилюля, сгружая свою пухлую сумку на плоский камень. Эскулап мгновенно перешел в режим главврача полевого госпиталя. — Лежать смирно, а то живо клистир пропишу! Так, калеки, в очередь! Сначала осматриваю тяжелых, потом перевязываю царапины, потом выдаю спирт для внутреннего обеззараживания!