— Нгуен, скажи им: в ближнем бою лопата страшнее автомата. Не дает осечек и не требует перезарядки!

Скобарь подошел к толстому стволу бамбука, который был в диаметре не меньше телеграфного столба. Обычно такую древесину местные рубили тяжелыми мачете в несколько замахов, щедро обливаясь потом.

Исполин примерился, глубоко вдохнул и нанес удар.

Никто не успел заметить замаха. В воздухе раздался лишь короткий, хищный свист стали. Легкий хруст — и верхняя половина толстенного ствола медленно, словно в замедленной съемке, съехала по диагонали и с тяжелым стуком рухнула в траву.

Срез был идеально ровным, отполированным, словно по дереву прошлись промышленным лазером.

Кабыздох, наблюдавший за уроком, восхищенно присвистнул:

— Классика жанра, Ваня! Диалектика перехода количества мышечной массы в качество разрубания! Красота!

Лаосцы вздрогнули. Они переводили взгляды с отрубленного бамбука на невозмутимого русского здоровяка с короткой лопаткой в руках. В их глазах плескался суеверный, почти религиозный ужас. Крестьяне, выросшие среди этих лесов, знали, насколько крепок старый бамбук. Разрубить его одним ударом короткой железки казалось физически невозможным.

Кхам инстинктивно сделал полшага назад, уважительно склонив голову. Теперь партизаны окончательно поняли, почему американская база превратилась в пепел. С такими демонами не справилась бы никакая охрана.

— Вот так, — буднично подытожил Иван Михайлович, утирая пот с лица и пряча МПЛ-50 обратно в чехол. — Рука должна быть твердой, а глаз верным. И не важно, что у вас в руках — пулемет, автомат или кусок заточенного железа. Вы должны стать машинами.

Богатырь развернулся к притихшему строю, и его голос снова обрел командные, стальные нотки:

— А теперь — слушай мою команду! Разобрать оружие! Чистить, пока не увидите в затворах свои испуганные лица! Кто схалтурит — заставлю бамбук зубами грызть! Выполнять!

Азиатские бойцы кинулись выполнять приказ с таким рвением, словно от этого зависела немедленная судьба всего мира. Они падали на землю, судорожно вытаскивали детали затворов и принимались яростно тереть грязный металл кусками выданной ветоши.

Старший лейтенант Хмельницкий, докурив сигарету, довольно улыбнулся и кивнул пулеметчику.

Глава 25

Солнце перевалило за зенит, превратив ущелье в раскаленную духовку. Лаосские партизаны, измотанные утренней муштрой Скобаря, тяжело дышали, сидя на корточках в тени баобабов. Их оружие теперь блестело чистотой, но сами бойцы выглядели так, будто их пропустили через мясорубку.

На центр поляны пружинистым, хищным шагом вышел Ян Генрихович Кабыздох.

Обрусевший немец казался воплощением первобытной военной ярости. На широченной груди висел трофейный помповый дробовик, а на правом плече покоилась зеленая труба РПГ-7. Гранатомет в его лапищах выглядел не тяжелым пехотным вооружением, а логичным продолжением тела.

— Подъем, пехота! Перекур окончен! — зычно рявкнул штурмовик.

Голос гиганта ударил по ушам так, что партизаны подскочили как ужаленные и судорожно выстроились в шеренгу. Капитан Нгуен встал сбоку, готовый переводить.

Кабыздох обвел строй горящим, веселым взглядом.

— Иван Михайлович научил вас ухаживать за железом и стрелять издалека. Это хорошо. Это полезно, — начал вещать Ян Генрихович, прохаживаясь перед лаосцами. — Но война не выигрывается из кустов! Чтобы победить, надо забрать чужой окоп, наступить врагу на горло и выбить дверь в его штаб!

Штурмовик остановился и поднял вверх узловатый палец.

— Мой земляк, старик Фридрих Ницше, писал про сверхчеловека. Сверхчеловек — это тот, кто преодолел свой страх. Кто плюет на боль и прет вперед, когда все остальные ссутся! Понятно? Нгуен, переведи им суть: сверхчеловек — это идеальный штурмовик!

Вьетнамец нахмурился, подбирая слова, а затем выдал на лаосском короткую гортанную тираду. Судя по тому, как блеснули глаза Кхама, перевод звучал примерно так: «Этот большой злой человек говорит, что вы должны перестать бояться и рвать американцев зубами».

— Значит так! — Кабыздох скинул с плеча дробовик и лязгнул цевьем, досылая патрон. — Забудьте свои партизанские прятки. Если мы идем на штурм — мы не останавливаемся. Остановка — это смерть. Двигаемся только двойками. Один бежит, второй кроет. Потом меняемся. Как поршни в двигателе. Вперед, вперед и только вперед!

Гранатометчик ткнул дулом дробовика в сторону густого кустарника на краю поляны.

— Вон там — позиция янки! Кхам, бери своего бойца. Показывайте, как пойдете в атаку! Время пошло!

Кхам махнул рукой молодому партизану. Двое лаосцев, пригнувшись к самой земле, короткими перебежками зигзагами рванули к кустам. Они действовали по старой привычке — скрытно, тихо, постоянно падая в траву и замирая.

— Не спать! — страшным голосом взревел Кабыздох. — Какая нахрен маскировка⁈ Вас уже заметили! На вас пулемет смотрит! Бегом, мать вашу!

Штурмовик вскинул дробовик и бабахнул в воздух прямо над головами бегущих.

Картечь с хрустом срезала толстые ветки баньяна. На партизан посыпался град из листьев и щепок. От неожиданности и оглушительного грохота лаосцы прибавили ходу, забыв про скрытность.

— Огонь на ходу! Дави врага! — продолжал орать Ян Генрихович, делая еще один выстрел в небо. — Не давай ему поднять голову! Втопчи его в грязь!

Партизаны с перепугу начали палить из своих карабинов на ходу, с криками врываясь в воображаемый вражеский окоп.

Иван Михайлович, сидевший на ящике неподалеку, удовлетворенно почесал щетину.

— А Яник-то психолог, — басовито заметил пулеметчик, обращаясь к Хмельницкому. — Смотри, командир, как крестьяне озверели. Еще пара таких занятий, и они у нас с голыми руками на бронетранспортеры кидаться начнут.

— Агрессия в штурме решает всё, — кивнул Семен, стряхивая пепел с сигареты. — Кабыздох им сейчас нужный нерв оголит. Страх выбьет, злость оставит.

На поляне тем временем творилось форменное безумие. Немец гонял партизан до кровавого пота. Он заставлял их ползать по-пластунски, штурмовать скользкие валуны, прыгать в овраги. И всё это под громогласный рев, выстрелы над головой и солдатские поговорки, смешанные с немецкой классической философией.

— То, что нас не убивает, делает нас злее! — рычал гигант, пинком отправляя замешкавшегося бойца в укрытие. — Упал — стреляй! Встал — стреляй! Кончились патроны — бей прикладом! Буржуй должен обосраться только от одного вашего вида!

К середине дня азиаты едва стояли на ногах, но в их глазах больше не было того затравленного, жертвенного выражения. Пот смыл неуверенность. Взгляды стали жесткими, колючими. Они заразились звериной, хищной энергетикой обрусевшего немца.

— Хорош! Отставить беготню! — Кабыздох поднял руку, останавливая запыхавшуюся шеренгу. — Дыхалку восстановить. А теперь, бойцы, я покажу вам главный аргумент пролетариата в любом споре.

Штурмовик торжественно, как святыню, взял в руки РПГ-7. Он похлопал по толстому пузатому раструбу гранаты, торчащей из дула.

— Это — труба революции. Ключ от всех дверей. Если перед тобой бункер, пулеметное гнездо или броневик капиталистов — ты не стучишься. Ты выносишь всё к чертовой матери!

Ян Генрихович подозвал капитана Нгуена.

— Переведи им самое главное, союзник. Это вопрос выживания.

Вьетнамец кивнул и повернулся к лаосцам.

— Эта штука бьет огнем не только вперед, — чеканя слова, пояснил Кабыздох, поворачиваясь к строю боком. Он выразительно похлопал по открытому казенному срезу трубы. — Сзади при выстреле вылетает струя раскаленного газа. Метров на двадцать! Кто встанет сзади гранатометчика — сгорит заживо. Превратится в хрустящий шашлык! Запомнили⁈

Кхам и его люди дружно, синхронно сделали два шага назад, подальше от тыльной стороны оружия.

— Умницы, — оскалился штурмовик. — А теперь смотрите, как работает сверхчеловек с гранатометом!

На противоположном склоне ущелья, метрах в двухстах от лагеря, нависала массивная, потрескавшаяся от времени скала. Она напоминала естественный ДОТ.