— Окно закрой! — скомандовал я нахимовцу.

— Ч-чего?

У Зяблика, казалось, уже даже мозги были отморожены. Колотило его так, будто он не в умывальнике стоял, а сидел на электрическом стуле.

Ясно. Ну тогда я сам.

Я захлопнул створки окошка и повернулся к однокурснику.

— Давай, рассказывай!

— Чего рассказывать?

— Дурня не включай! — строго потребовал я. — От опроса по химии решил откосить? Так все равно ж потом сдавать придется!

Сашка, потупившись, молчал.

— Зяблик! — я уселся на подоконник и обхватил себя руками, чтоб хоть как-то согреться. Несмотря на закрытое окно, в умывальнике все еще стоял жуткий ночной холод. — Я ведь не бабуля! Долго терпеть не буду! Выкладывай…

— Ну… — промямлил нахимовец. — Я просто… просто не успел…

— Ладно, Зяблик! — я соскочил с подоконника и надел спавший с ноги шлепанец. — Мне с тобой болтать долго недосуг. Спать хочу. Не привык я к ночным бдениям. Говори прямо: в чем у тебя затык?

— Со всем… — промямлил нахимовец. И, почесав пухлую ногу, вдруг честно признался: — Ну не могу я это никак понять. Атомы, моли, молекулы — это я еще понимаю. Но вот остальное… Почему, например, валентность тут три, а там два? Короче, не дано мне. Тупой я, наверное.

— Эй, эй! — запротестовал я.

Пора прекращать это самобичевание. А то, чего доброго, еще впадет нахимовец в депрессию и выгорание. Где я ему в семидесятых буду психолога искать?

— Так, — решительно сказал я. — Давай разберем по шагам. Во-первых, с чего ты, Саня, решил, что у тебя нет способностей? Тебе же как-то четыре в аттестате нарисовали?

— Вот именно что нарисовали… — нехотя признался Зяблик. — Так и есть. У меня там тройка получалась. Да и то из чистой жалости. Но мама с бабулей так достали нашу Владлену Марковну, химичку то бишь, что она мне и пятак готова была поставить. Лишь они со своими звонками ей домой и походами в школу завязали.

Ладно. С этим мы разберемся.

— Вот что, Саня! — я решил, что пора сворачивать ночные разговоры по душам. — Значит, так: завтра мы с тобой в личное время сядем и разберем твои «затыки». И кончай гнать байду, что ты не способен. Самобичевание никогда ни к чему хорошему не приводило. А насчет «заболеть» — я б тебе не советовал. Во-первых, знаний по химии тебе это не прибавит. Все равно писать придется. Просто позже. С температурой тридцать девять у тебя учить формулы в санчасти вряд ли получится. А значит, вернешься оттуда таким же неучем, только с «хвостом».

— Ладно, ладно, — нехотя пробурчал Сашка.

— Прохладно! — продолжал я. — Я не закончил. И в-третьих, заранее говорю: йод с хлебом тоже есть не советую. Температуру не поднимет. А вот химический ожог слизистой оболочки пищевода запросто можно получить. Если б ты, Зяблик, понимал химию, ты б это сразу просек. Грифель тоже не жри. Не поможет.

— В школе прокатывало, — попытался было ввернуть Зяблик.

— Тут не школа, — коротко пояснил я. — Скорее всего, тебе там просто на слово верили. И грифель тут ни при чем. А наших врачей на мякине не проведешь. В лучшем случае ты докторов в санчасти черным языком повеселишь. В худшем желудок поцарапаешь. И да, Зяблик! Порошок тоже нюхать не советую. Думаю, наша медсестра спокойно отличит аллергическую реакцию от простуды.

Сашка вдруг поднял на меня испуганные глазенки.

— Антон… А почему ты мне помогаешь? — просто и бесхитростно спросил он.

— По дружбе! — так же просто и честно ответил я. — И мой тебе совет: от таких, как Клячкин, держись подальше! Таких друзей за хобот да в музей! Все, пошли на боковую!

Утром следующего дня выяснилось, что я чуток опоздал с тем, чтобы поставить кое-кому мозги на место.

— Э… Да ты горишь весь, Саня! — точно заботливый батя, покачал головой «Мачта». Еще раз потрогал ладонью лоб Зяблика и велел: — Дуй-ка ты в санчасть!

Нахимовец Зяблик, кажись, уже пожалел о своем ночном приключении.

— Да я… — начал он было робкие оправдания.

Но старшина был непреклонен.

— Я, я… Тазик для белья! В санчасть, говорю! — рявкнул Марат. — Живо! Или я тебя туда за ручку отведу! Дуй!

Испуганный Сашка, чуть не держась за стеночку, вышел в коридор. Вид у него и впрямь был болезненный: морда красная, под глазами синяки, а из носа — прямо фонтан льется. Тут даже никакого грифеля или порошка для симуляции не надо.

Таки заболел… И, кажется, серьезнее, чем планировал. Да уж, удружил ему кое-кто.

— Что, Клячкин? — попенял я давнему неприятелю, когда мы дружным строем шли из казармы на Пеньковой в учебный корпус. — Доволен?

— Ты о чем? — Женька удивленно вытаращил глазенки, изображая непорочность.

Какая простота! Хоть лей в глаза! Будто бы я ночью и не засек его на пару с Зябликом в умывальнике.

— Все о том же! — я поежился, вдыхая холодный утренний воздух.

Прямо по бескозырке барабанили крупные капли дождя. Недавней жары — как не бывало. Даже не верится, что еще недавно я, шагая в увал, вспотел. Сегодня ночью в Ленинград пришла ветреная, сырая, промозглая осень. Градусов десять, не больше.

— Сбил парня с толку и хоть бы хны, — констатировал я. — Он еле-еле до санчасти дошел. Жар у него. Впору было Зяблика нашего под руки вести. А тебе хоть кол на голове теши.

— А я тут причем? — продолжал прикидываться шлангом Женька. — Я ему не нянька. Своя голова на плечах должна быть. А чего ему там? Лафа! Поваляется недельку да выйдет. От простуды еще никто не помер.

— Через недельку, Клячкин, — втолковывал я гадливому пацану, — мы по учебе далеко вперед уйдем. И придется твоему приятелю шуршать вдвое прежнего, чтоб еще больше не отстать. И не факт, что у него обычная простуда. Может, там все серьезнее.

— А еще, если он двоек нахватает — увольнений лишится! — неожиданно поддержал меня идущий впереди старшина Ахметов. И с отвращением бросил: — Медвежью ты услугу оказал своему дружку, Клячкин. Жаль, сейчас не то время, когда батя мой учился… А не то б тебе быстро объяснили, как не надо себя вести…

— Зубарев! — окликнул Костика Мишка Черепанов. — Эй, Зубарев! «Зуб»!

— Чего тебе? — повернулся нахимовец.

На переменке мы всей гурьбой вышли во дворик училища.

— Слушай, «Зуб»! — Мишка весело хлопнул приятеля по плечу. — Тебя что, муха какая укусила? Или «гады» жмут?

— Какая такая муха? — еще больше надулся и без того вечно хмурый Костик.

— Не знаю! — беспечно откликнулся близнец. — Просто ты в последнее время какой-то сам не свой. На истории с опроса сбежал. На контрольной по алгебре отчебучил. В наряде с Ахутиным поцапался. На литературе сегодня с Осинской спорить пытался.

— И че?

— И ничего! — поддержал брата второй близнец. — Чего ты уперся, как дундук? Тебе же «Ахматова» наша русским языком объяснила, что «политкорректность» пишется с двумя «р». А ты, дурачок, завел: «С одной, с одной!». Повезло тебе еще что у нее настроение хорошее было. А то влепила бы тебе Осинская мигом пару за пререкания. Или тебе увалы не нужны?

— Да пошел ты со своими увалами! — вдруг рявкнул Зубарев, сбрасывая с себя Мишкину руку.

Его лицо с кустистыми черными бровями побелело. А глаза налились яростью.

— Все… все вы пошли! — почти крикнул он.

И побежал куда-то.

— Мы б пошли, да видим, ты оттуда… — уже вслед протянул Мишка. И повернулся к нам: — Пацаны… А что это с ним? По-моему, ему просто делать нефиг.

— Знаешь, Черепанов! — веско заметил я. — Если б тебя девушка бросила, тебе б тоже было нефиг делать.

Близнец, открывший было рот, чтобы поспорить, неожиданно умолк.

— Вот именно! — вмешался «Мачта». — А вообще — хорош «Зуба» доставать, Черепанов! У него и без твоих подколов сейчас проблем хватает! Не сегодня — завтра из училища вылетит. Ладно, пацаны! Хорош языками чесать! Сейчас строевая!

Пожалуй, задержусь-ка я на секунду.

— Зубарев! — окликнул я хмурую фигуру нахимовца. — Зубарев! Оглох, что ль?