Можно, в целом, и не спрашивать, к кому пришла хлебосольная визитерша. У нас в классе только два Сашеньки. Заядлый футболист и любитель гребли Шурик Потапов и, собственно, Сашка Зяблик.

Потапову точно родня из Астрахани не успела бы довезти супец горячим. Остыл бы он давно по дороге, за столько-то времени, как ни укутывай в одеяло и шапки. Да и не привык наш Шурик к такой мега-заботе. Этот не по годам серьезный парень, самый старший из пяти детей, с раннего детства привык все делал сам.

Стало быть, остается только один вариант — Зяблик.

Снова не повезло пацану. Едва-едва перестал кашлять и успел выписаться из санчасти наш пухляш, как снова попал под гипер-опеку. Только в этот раз произошла смена караула: вместо вечно охающей и взволнованной Гликерии Никитичны навестить «ребенка» пришла мама.

— Сашенька! Сыночек! — не обращая ни на кого внимания, точно курица-наседка, кудахтала родительница и тянула через забор ложку с дымящейся ароматной жидкостью. — На вот, покушай! Ты после болезни! Тебе надо!

Значит, все-таки прознала про санчасть. А я-то думал, что удачно скормил Гликерии Никитичне легенду про наряд…

Ребята переглянулись и хмыкнули.

Про упражнения, естественно, все разом забыли. Даже старшина Сергеев, помощник офицера-воспитателя, который проводил у нас зарядку, замер с открытым ртом, глядя на пришедшую. И немудрено: молоденький старшина у нас в училище первый год служит. Не привык еще, что родители нахимовцев порой выкидывают выкрутасы еще серьезнее, чем их чадушки-питоны.

— Ничего себе… — пробормотал я оторопело, глядя на сие действо. И толкнул приятеля в бок: — Зырь, Шаров! К нашему Зяблику прямо с утра пораньше мама заявилась. Она что его, прямо через забор кормить собралась? Могла б хотя бы на КПП его подождать…

— А чего ты удивляешься? — равнодушно повел озябшими плечами Ленька. — Забыл, что ль, «Молот»? Она ж его еще в лагере через забор, как обезьянку в зоопарке, с руки кормила. Вот и сейчас, наверное, узнала, что он в санчасти лежал, и принеслась…

— Не помню…

Конечно! Откуда мне помнить? Я в реальной жизни в лагере-то всего пару дней пробыл. А на третий снова стал десятиклассником Молотовым и поехал домой после перформанса с тушенкой, в которую окунул наглую морду нахимовца Клячкина.

Но Шаров, разумеется, ничего не знал об этом эпизоде. И никто, кроме меня, не знал. В моем теперешнем мире всего этого не случилось.

— Ну как же, Тоха? — широко зевнув, удивился Шаров. — Неужто не помнишь, как она ему грушу прямо в рот через забор совала? И платочком протирала предварительно. И собой еще насовала килограмм, не меньше. Сашка потом в расположение пришел, а у него из кармана — хоп! и еще пять штук выпало.

Ничего себе…

— Ага! — продолжал Ленька. — Пацаны удивились, спрашивают: «Где взял?». А он им: «В лесу сорвал». Так наши братцы Черепановы, доверчивые души, чуть в самоволку не ломанулись, груши в лесу искать… Умора, да и только!

— Гражданка! — старшина Сергеев, придя в себя, наконец отреагировал на случившееся. — Вы невовремя! У нахимовцев по расписанию зарядка.

Но гражданка Зяблик была не лыком шита. Так просто сдаваться не привыкла.

— Товарищ… товарищ офицер! — взмолилась пришедшая. — А можно мне на минуточку нахимовца Зяблика? Ну пожалуйста? На крошечную минуточку!

Эх… Не с того фланга зашла родительница. Ей бы понаглее быть, как бабуля Гликерия Никитична, а не просить жалобно. Тогда бы, глядишь, и вышло что.

— Я старшина! У товарища Зяблика сейчас зарядка! — внезапно резко ответил Сергеев. — А прием пищи у нас осуществляется в столовой согласно расписанию!

— Товарищ старшина! — уже чуть не плакала женщина. — Он… он просто после болезни…

И тут случилось то, чего никто не ожидал.

— Мама! — раздался вдруг ломающийся, но твердый голос. — Мама! Иди домой!

А вот и Зяблик! Неожиданно!

Нашел, значит, наконец смелость высказаться!

— Мама! — повторил Сашка, даже не повернув головы к родительнице. — Я здоров! Иди домой! А твою еду я поем в увольнении!

Несколько неловких секунд молчания.

Сломается или нет?

Женщина, вздохнув, покачала головой, и спрятала в сумку банку с бульоном. А потом двинулась вдоль забора казармы, что-то недовольно бормоча себе под нос.

Сашка тяжело вздохнул. Видно было, что разговор этот дался ему очень нелегко. Возможно, впервые в жизни он нашел в себе смелость высказаться. В голове у парня сейчас плескалась целая буря эмоций. Но с места Зяблик не двинулся.

— К вольным упражнениям — приступить! — как ни в чем не бывало, скомандовал старшина Сергеев.

Я начал привычные наклоны вправо-влево и довольно улыбнулся про себя.

Ну все! Кажется, пуповина наконец перерезана. Хоть и на шестнадцать лет позже, чем следовало. Нахимовец Зяблик при всем честном народе доказал, что он больше не «мамсик».

— Рота, напра-нале-во! Сесть! Можно есть! — раздалась зычная команда.

— А Зяблик-то наш крепким мужиком оказался! — шепнул мне за обедом Мишка Черепанов. — Чес-слово! Вот никогда бы в жизни не подумал!

— А ты думай, Черепанов! — предложил я, наливая себе в тарелку борща. — Это, знаешь ли, полезное занятие. Не каждый день, конечно, ну может хоть иногда… Как хобби!

— Да ну тебя! — притворно обиделся Мишка.

Мы с ним любили подкалывать друг друга.

А вот и другой подкол подъехал. Долго ждать не пришлось.

— Са-а-ашенька! — вдруг раздался голос, очень похожий на голос Сашкиной мамы. — Хочешь ли бутербродик? Ну скушай! Ты же после болезни! Тебе надо силы восстанавливать!

Это Женька Клячкин вдруг решил в мастера пародий записаться.

Пацаны хихикнули, мигом поняв, на что он намекает.

А вот кое-кто шутку насмешливого нахимовца совсем не оценил.

— Да пошел ты! — вдруг зло выпалил резко побагровевший Сашка. И, сжав кулаки, добавил: — Не смей трогать мою мать! Понял?

— Эй, эй, эй! — забормотал не ожидавший такого выпада Клячкин. — Я ж пошутил! Совсем шуток не понимаешь! Ты чего, Зяблик? Белены объелся? Или с дуба рухнул? Чего это у тебя борзометр зашкалил? На ровном месте подкинулся…

— Не на ровном месте! — поспешил заметить бдительный старшина Ахметов. И спросил: — Тебе бы, Клячкин, понравилось, если б твою матушку кто-то стал передразнивать?

— Подумаешь… — пожал плечами Женька. Ему, как всегда, все было фиолетово. — Нежные какие все стали. Уж и пошутить нельзя.

И повернулся к Зяблику, чей цвет лица наконец-то стал потихоньку приходить в норму:

— Я, между прочим, к тебе, Саня, со всей душой. С контрольной на алгебре помог. И в гости тебя в увале позвал. И пластырем после строевой поделился, когда ты ноги в кровь сбил… А ты из-за какой-то шутки взъелся!

— Да пошел ты со своим пластырем! — перебил его Сашка. Он и впрямь в последнее время чуток осмелел. — Ты не просто так помогал. Я твою помощь уже триста раз отработал. И в наряде за тебя полы мыл, и домашку по английскому делал, и в чипке раза три проставился. Ждал, пока твое величество свое пузо набьет. Разве что «гады» твои не чистил. А ты, Клячкин, мне даже привет передать в санчасть не удосужился, пока я болел. Хорош друг!

— И то верно! — заметил Ромка Черепанов. — Таких друзей за хобот да в музей!

А Мишка добавил:

— А дед у нас еще говорил: «Коня узнают в езде, а друга — в беде!». А ты, Клячкин, не поддержал в беде своего друга.

Молодцы пацаны! Все верно говорят!

Да и Сашка все по существу заметил. С такими друзьями, как Клячкин, и врагов не надо.

— Я потом только допер, — продолжал Зяблик под одобрительное молчание старшины Ахметова. — Ты, Клячкин, меня просто прикормить вздумал, чтоб я постоянно подле тебя был. Потому что остальные ребята с тобой якшаться не хотят. И правильно делают!

Тут Сашка внезапно закашлялся. Видать, не до конца еще выздоровел.

А секунду спустя, прочистив горло, парень бросил суровый взгляд на горе-пародиста и твердо добавил: