Я улыбнулся. Знакомая ситуация. Сам, признаться, не узнал девчонок, когда пришел в школу в сентябре семьдесят восьмого… Словно нежданно-негаданно на конкурс красоты СССР попал. Не зря говорят, что советские девушки — самые красивые в мире!

— А Светка! Светка Борисова! — вмешался Гришка. — Клоп клопом была!

— А теперь?

— А теперь она меня на полголовы выше!

— А… — я очень хотел спросить еще об одной.

Но не успел.

— Нахимовец! — раздался недовольный окрик офицера-воспитателя Пименова. — Нахимовец! Я к кому обращаюсь?

— Я! — вытянулся я по струнке.

— Хватит трепаться! Вечерняя поверка! Бегом!

— Да, пацаны! — простонал, растянувшись на койке после отбоя, нахимовец Сашка Зяблик. — Я, кажись, все… Завтра не встану. Пусть меня в училище на БТР везут.

— С чего бы это? — удивился старшина Марат Ахметов. — Не встанешь — поднимут. За это, Зяблик, можешь не волноваться. Знаешь, как Нахимов говорил? «У моряка нет трудного или легкого пути, есть один — славный»! А вообще, чего это ты так рано сдулся? Вроде бы только учебный год начался. Да и лагерь позади. Должен уже привыкнуть!

У кого позади, а у кого и нет. Как-то там само собой сложилось, что и в той, и в этой жизни мне не довелось пройти курс юного моряка для нахимовцев в летнем лагере на Карельском перешейке. В прошлый раз меня выгнали на третий день пребывания, сразу после того, как я макнул наглого Женю Клячкина лицом в тарелку с горячей тушенкой. А в этот раз я попал в свое собственное шестнадцатилетнее тело перед самым началом учебного года.

Другие-то ребята — уже почти настоящие «морские волки». Многому обучены. Хоть и ноют иногда, а уже знают и как койку застилать, и как строем ходить, пусть и с мозолями, и как бляху и «гады» — то бишь жутко неудобные форменные ботинки — начищать. А пятидесятилетний майор полиции Молотов только несколько часов назад узнал, что он, оказывается, теперь — снова нахимовец.

Что ж… Придется мне, так сказать, в одно лицо освоить курс юного моряка. По отдельной программе и в кратчайшие сроки.

— Не знаю, не знаю… — садясь на кровать и потирая сбитые в кровь ноги, скривился Сашка. — Нахимову, конечно, виднее. Но если нас и завтра так гонять будут, то, кажется, мой путь — в санчасть… Я в последний раз так ноги сбивал, когда электрички отменили, и мы с бабулей пятнадцать километров до дачи пешком топали. Даже в лагере, кажется, не так гоняли.

— В лагере мы, Зяблик, считай, цветочки собирали, — будто неразумному первокласснику, жалующемуся на строгую училку, втолковывал однокурснику Марат. — А сейчас — все! Начнутся реальные трудности. Что поделать, если Пименов кровь из носу решил сделать наш класс лучшим по строевой подготовке! Не отстанет от нас, пока своего не добьется!

— Я вообще-то думал, пацаны, что по-другому все будет… — расстроенно протянул Сашка, рассматривая бурые кровоподтеки на костяшках ступней.

— Что ты, капитан Кук, нас сразу в морской поход поведешь? — поддел наивного парня один из братьев-близнецов, то ли Рома, то ли Миша.

Пока ни один из нас не научился различать братьев Черепановых. Да что там мы? Даже офицеры понятия не имели, кто из них кто.

— Ну не то что бы… — промямлил бабушкин внук.

— Да харэ уже ныть! — вмешался Вадик Соколов, поднимая голову с подушки. — Будь мужиком, Зяблик! Вон, смотри! Полозов тоже ноги стер, а не ноет! Ты не дома. Тут все равны. Поблажек никому не будет.

Конечно, не ноет. Полозов у нас — кремень. Жаловаться с рождения не привык. Первым разделся, сложил форму на тумбочке у кровати и нырнул в койку. Этому на первый взгляд тщедушному и простоватому пареньку, кажись, проще всего будет адаптироваться к жизни в казарме. Шестнадцать лет, проведенных в детдоме, его здорово закалили.

— И то верно, Вадик! — поддержал я Соколова. Протянул руку к своей тумбочке и нашарил там пачку пластыря. Кинул Зяблику и посоветовал: — На вот, Саня, заклей! А то завтра придется тебе сюда скорую помощь вызывать! И вот еще — перекись! Обработай, чтоб не загноилось ничего!

— Спасибо, Антоха… — обреченно вздохнув, кивнул Зяблик.

Поймал лейкопластырь, разодрал упаковку и, морщась от боли, начал обрабатывать лопнувшие мозоли.

— А я вот поддержу Зяблика! — вступил вдруг в беседу немногословный и вечно окающий вологжанин Леня Шаров. — В «гадах» наших и впрямь все ноги в кровь стереть можно! Я поэтому сразу их как следует копытным маслом смазал. «Старшаки» подсказали. Работает метод!

— Кстати, парни! — вдруг воскликнул один из близнецов. — А вы в курсе, что у нашего командира Пименова тетрадка есть особая? «Кондуит» называется.

— Какой такой кондуит? — заинтересованно переспросил я.

— Такой! — братец Черепанов важно поднял палец. — Блокнот особой важности. «Кондуит». Ну, помните, как у Кассиля? «Кондуит и Швамбрания»? Не читали разве? Тетрадка, куда он все наши косяки записывает! Кто в наряде спит, кто больше всех двоек получает, у кого «гады» не вычищены…

— Да ну! — не поверил я. — «Кондуит и Швамбранию» я, конечно, читал. Только враки это все, про Пименова! Нафига это ему? Будто у офицера-воспитателя других забот мало!

— Вот тебе и «да ну»! — обиделся близнец. — Я правду говорю, Антоха! Пацаны из первой роты сказали!

— А ведь и правда! — подал голос второй близнец. — Я как-то не обратил внимания поначалу, а сейчас, как Ромка сказал, вспомнил! Пименов еще в лагере с каким-то пухлым блокнотом ходил… Он в училище сколько лет служит уже? Лет десять? Вот, наверное, с того дня и ведет!

— Не верю! — упрямо возразил я. — Просто старшим «питонам» охота нас, «карасей», разводить. Традиция такая. Дембеля завсегда «духов» разводят. Что в армии, что в нахимовском, что в суворовском… Вот и придумали байку про блокнот. А ты, Черепанов, как желторотик, на удочку попался.

— Ш-ш! — шикнул на нас Марат. Он, как старшина класса, обязан был следить за дисциплиной. — Верю — не верю, а давайте тише трещать, мужики! Отбой все-таки. Не ровен час, дежурный офицер зайдет и всем пистонов выдаст! И мне в первую очередь. А я вообще-то в субботу в «увал» попасть хочу.

— А мне пацаны из другого класса сказали, — хихикнул близнец, — что во второй роте есть нахимовец один. Тоже все об «увалах» мечтает. Еще с первого курса только о них и говорит. У него даже кличка такая — «Увалень»!

— Парни! — вдруг громко шепнул сибиряк Колян Трофимов, лежащий на койке у окна. — У меня идейка есть!

— Какая? — зевнув, спросил я. — Не спать до утра? Знаешь, Трофим, так себе идея.

— Да не! — отмахнулся Колян. — Я не об этом. Короче! Ставлю кулек конфет «Кара-кум» тому, кто расскажет самую интересную историю! Только чур не про нахимовский лагерь! А то он у меня уже поперек горла стоит!

— А про обычный можно? — воодушевленно приподнялся на кровати Леня Шаров.

— Можно! Про что угодно! Даже не про лагерь!

— Валяй, Шаров! — милостиво разрешил старшина Марат Ахметов. И скомандовал: — Ты первый! А потом по очереди. По ходу расположения коек. Только чур не выдумывать! Правду говори!

— Обещаю говорить правду, только правду и ничего, кроме правды! — «окая», театральным шепотом начал Шаров. — В общем, так, пацаны! У нас под Вологдой лагерь был. Простой, без выкрутасов, но дисциплина — ух! Если на тихом часу не спишь или там ночью пастой кого намажешь, наказывали жестко. У вожатых это называлось «метод ботинка».

— Какого такого ботинка? — громко зевнул, спросил один из близнецов Черепановых.

— А вот такого! Самого обычного! Берется ботинок и кладется прямо посреди палаты. Разок отжался, встаешь, обходишь круг. Потом снова отжимаешься, только уже два раза, обходишь два круга. Потом три раза, и так далее.

— Жесть какая! — громко воскликнул интеллигентный москвич Вадик Соколов. — Это же… Это же прямо какое-то самоуправство! Я бы точно родителям написал. И пусть меня тряпкой считают! Плевать!

— Кому ты писать будешь, «Сокол»? — хмыкнул Ленька. — Этот лагерь в такой глуши! Три дня лесом, два дня полем! Мы пока туда ехали, автобус три раза заглох. А последние два километра так вообще пешком с чемоданами шли. Сломался наглухо. Ближайшая почта — километрах в двадцати. А пока письмецо до дома дойдет — уже смена закончится! И все твои жалобы-пописульки — коту под хвост!