Её Федюнина и раньше не любила. Ибо нечего стоять меж ней и короной. Ну а теперь, когда девке за просто так досталось то, что вдовушка уже считала своим, Александра Николаевна её и вовсе возненавидела. Но теперь, когда вожделенная корона окончательно махнулахвостом, ещё больше ненавидела она самого графа. Того самого Терентьева, которого били-били, да, к сожалению, не добили. От одной мысли, что оболтус Ванька будет жить в её доме, есть за её столом из её посуды, спать на её кровати, у Федюниной начиналась натуральная истерика.

К счастью, нашлись в столице люди, которым такой выкрутас князя тоже встал поперёк горла. Вот и договорились они, чтобы подбить мужичков на грабёж. А после дома пожечь, чтобы ничего не досталось проклятому выскочке. Раз уж не себе, то и никому.

У столичных сколько-то людей имелось, но на все поместья, из которых князь графство составил, не хватало. А надо было непременно сразу все, чтобы пришел Ивашка среди зимы на пепелище. Чтобы ни кола, ни двора, только княжий налог, который попробуй ещё собери, когда хозяйство из ничего создавать придётся. Да и людишки после такого поразбегутся. Вот пускай Терентьев попробует в графстве без подданных прожить. А налог не соберёт, князь его и титула, и графства лишит. А если князю правильно нашептать, и голова у бездельника не удержится.

У Александры Николаевны слуг оставалось немного. Совсем мало, если уж правду говорить. В былые времена более двух десятков прислуживали в доме. А ныне, если горничных не считать, от силы пяток найдётся. Но ради такого дела жаться не стала, лучших отрядила.

Главное — успеть всё сделать за одну ночь, пока Ванька не успел деревни объехать, себя народу явить. Тогда мужички могут и не поддаться на уговоры, хоть их в усмерть пои. Третий день сидели умелые люди по деревням, людей помалу смущали. Едва князь повелел Терентьеву в имение выехать, так и засели. И вот нынче надежный человечек со станции доложил: приехал, изверг. Тут же полетело по всем деревням: пора. Благо, изобрели в кои веки полезную штуку — телефон. И вот сидела теперь Александра Николаевна уже убранная ко сну и ждала известий. С надеждой ждала и со страхом: а ну, как не удастся дело?

Но вот прибежала горничная.

— Госпожа, люди сказывают — у нас в Федюнино страшный пожар случился, дом ваш сгорел дотла. Одни уголёчки остались!

— Ох-ох-ох! — вздохнула тяжко Федюнина, тая в груди мстительную радость. — Всё к одному, всё к одному. Ладно, ступай себе. Я спать лягу.

И легла. И спала крепко до самого утра. И снилось ей, как Ивашка Терентьев с Машкой Повилихиной на коленях перед ней ползают, просят прощения, а она охаживает их тяжелой плетью — пусть знают своё место, подлые твари.

Глава 4

— Ну наконец-то! — воскликнула Бабка Аглая. — Уж скоро темнеть начнёт, а вы ещё не обедали. Умывайтесь, да садитесь за стол. Ишь, чёрные все. Да и пожарищем от вас за версту несёт, словно всю ночь тушили.

— Вообще-то примерно так и было, — устало отозвался Терентьев. — Накрывай на стол, Аглая. Мы сейчас.

Как прознали домашние, что мужчины вернулись, неизвестно. Но не успела бабка Аглая поставить перед каждым тарелку наваристых щей, не успели Иван с Некрасом съесть по первой ложке, а в кухне уже собрались все домочадцы. Для чего, даже гадать не надо: услышать новости да подробности. Дед Иван даже ладонь к уху приставил, хотя и без того слышал неплохо. Он уже и рот раскрыл, чтобы задать первый вопрос, но Аглая перетянула его по хребту полотенцем.

— Уймись, старый сплетник! Дай людям отдохнуть хотя бы немного, да поесть. Они ночь не спали, у них целый день маковой росинки во рту не было. Вот как до чаю дело дойдёт, так и расспросите обо всём.

Дед обиженно засопел, но спорить не решился. Трудно спорить с жизненным опытом. Он демонстративно надулся, нахмурился и вовсе отвернулся бы, если б не жгучее любопытство. Разумеется, надолго его не хватило. Вскоре он уже забыл обо всех обидах и нетерпеливо ёрзал на лавке в ожидании рассказа.

Разумеется, вся Терентьевка с утра шумела. Слухи гуляли самые разные. Языки кумушек с лёгкостью предавали огню одну деревню за другой. Число жертв росло в геометрической прогрессии. Убытки графа доходили до космических значений. Понятно, что веры этим рассказам не было никакой, и дед от нетерпения едва не протёр штаны.

С улицы донёсся треск мотоцикла. Маша? Уж её-то Терентьев точно не ждал. Дед Иван заёрзал сильнее, но деваться ему было некуда: волей-неволей пришлось подниматься и двигать на улицу, отворять ворота.

Маша, закутанная до глаз, влетела в кухню, развернулась в сторону жениха, но была остановлена строгим взглядом бабки Аглаи.

— Погоди суженому на шею кидаться. Чай, успеешь, ещё, накидаешься. Жизнь-то, она длинная. Ты лучше разденься сперва, умойся, согрейся с мороза, а Иван Силантьевич тем временем обед закончит. Шутка ли — со вчерашнего дня не евши, не пивши.

Маша смутилась и отправилась раздеваться. Вернулась, прихорошившись, а Иван к этому времени как раз отодвинул в сторону пустую тарелку. Дед Иван лично притащил полуведёрный самовар и лихо водрузил его на стол. Аглая наставила полный стол булок да пирогов. Разогретых, конечно — ведь готовилось-то всё ко вчерашнему вечеру. Суточные булки, в отличие от суточных щей, во вкусе только теряют.

Домашние зашевелились, потянулись поближе к столу. Маша заняла стратегическое место: напротив егеря и, оттеснив Аглаю, лично налила жениху первую кружку чая — покрепче, как он любит. Зря, что ли, столько с ним прочаёвничала. А следом и остальные с кружками потянулись. А как все чаю налили, потребовала:

— Рассказывай. Весь уезд гудит. То ли ты всех поубивал, то ли тебя все поубивали. В Повилихино тоже какие-то тёмные люди шастали. Наши мужички хотели поймать, но те отбились и в машину прыгнули. Только их и видели.

— Машину-то запомнили?

— Где там, — махнула рукой Маша. — Ночь, темнотища — хоть глаз выколи. А мужички, как водится, нетрезвы. Порой хлеба в доме нет, а уж на стакан казёнки у них всегда найдётся. Да что ты мне зубы-то заговариваешь! Тебе рассказывать положено, а ты расспрашиваешь.

— Ты первая начала, — улыбнулся Терентьев. — А я точно знаю: женщин перебивать нельзя.

— Кто это тебе сказал? — удивилась Повилихина и с подозрением уставилась на жениха. — Как её зовут?

— Ты уже определись, что хочешь услышать. Про ночь или про имя.

После секундной паузы Маша сдала назад:

— Ты меня совсем запутал! Про ночь, конечно.

— Ну, как скажешь, — пожал плечами егерь. — Про ночь, так про ночь.

Аглая чуть слышно усмехнулась. Маша покосилась в её сторону, но Иван уже начал рассказывать. Разумеется, о некоторых подробностях он умолчал. Но и без них все были впечатлены. Даже Некрас.

— Одного я понять не могу, — закончил Терентьев через полчаса. — Чего три дня ждали?

— Как же? — всплеснул руками Черняховский. — Ведь пока вы, Иван Силантьевич, в Поместный приказ не зашли, бумаги не подписали, во владение полностью не вступили, поместья, кроме Терентьевского и Повилихинского, считаются выморочными и формально принадлежат князю. А грабить князя — за это может прилететь так, что мало не покажется. Князь — это, простите, не какой-то там захудалый граф из глухого уезда. И задерживаться с диверсией тати тоже не могли. Стоило вам показаться мужичкам, и довод о незнании, о ничейности имущества уже бы не сработал. Вот и поспешили.

— Знаете, Пахом Дмитриевич, — задумчиво произнёс Терентьев, — а ведь я в Приказе не был. У меня по приезде дело срочное появилось, и времени оно заняло достаточно много. Так что бумаги подписывать я уже не успевал. Там ведь наверняка получасом бы не обошлось.

В глазах Черняховского появился азартный огонёк.

— Это замечательно, дорогой Иван Силантьевич! Просто ужас, как замечательно! Вы понимаете? Ваши недоброжелатели в спешке сотворили как раз то, чего хотели избежать. Теперь даже если разбойный приказ сто раз куплен, они не смогут проигнорировать покушение на имущество князя. Поскольку Федюнинский особняк всё-таки сгорел, тем людям, которых вы изловили, никак не открутиться. А, значит, и тем, кто их послал.