Она держалась. Держалась изо всех сил, хотя Петров видел, как ей тяжело. Каждая схватка выбивала ее из сил, оставляла бледнее и слабее, но она не жаловалась. Только иногда, когда боль становилась совсем невыносимой, она сжимала его руку и шептала:

— Ваня… Ваня, я не могу…

— Можешь, — ответил он. — Ты сильная, Аннушка. Я знаю. Еще немного. Еще чуть-чуть.

Врачи заходили несколько раз — Вартанян, потом молодой ассистент, потом сестра с грелкой. Они что-то проверяли, слушали, перешептывались у двери, но Петров почти не слышал их. Внутри него все сжалось в тугой, холодный комок, и он чувствовал только одно: время тянется, а конца этому испытанию не видно.

Профессор Вартанян в очередной раз вышел из палаты, взглянул на Петрова, и тот прочитал в его глазах то, чего не увидела Анна: тревогу. Но Вартанян ничего не сказал, только коротко кивнул, давая понять — «все под контролем, держитесь».

Петров кивнул в ответ, не разжимая пальцев.

В коридоре послышались быстрые, уверенные шаги.

Дверь палаты приоткрылась, и в проеме показалась знакомая фигура в кожаном пальто и форменной фуражке.

— Валдис? — Петров даже не удивился, хотя внутри что-то кольнуло тревогой. Он встал, отпуская руку Анны, и шагнул к двери. — Что ты здесь делаешь?

Иванов стоял в коридоре, освещенный тусклой лампой. Лицо его было напряженным, глаза внимательными, цепкими. Он задержал взгляд на Петрове, потом заглянул через плечо в палату, увидел Анну Львовну, и голос его стал тише.

— Иван Палыч, можно на пару слов?

Петров оглянулся на жену. Анна смотрела на него с тревогой, но он улыбнулся ей — той улыбкой, которую надевают врачи, когда надо успокоить пациента.

— Я сейчас, Аннушка. Не уходи. — Он попытался пошутить, но голос дрогнул.

— Иди, Ваня, — прошептала она. — Я подожду.

Петров вышел в коридор, прикрыв за собой дверь. Иванов взял его под руку и отвел к окну в конце коридора, где никого не было. За стеклом гулял ветер, бросая в ночное небо пригоршни снега.

— Иван Павлович, как там дела? — он кивнул на палату.

— Терпимо, — сухо ответил доктор.

Валдис кивнул и расспрашивать не стал хотя по глазам было видно, что хотел.

— Ну, рассказывай, — тихо сказал Петров. — Я знал, что ты не просто так приехал.

Валдис вытащил портсигар, но, вспомнив, что в больнице нельзя курить, сунул его обратно.

— Я сразу почуял неладное, когда ты не пришел на комиссию, — сказал он. — Мне рассказал Шлоссер — он был в Наркомздраве, присматривал за обстановкой. Соловьёв ждал тебя, представители, все эти, совещание у тебя назначено было… — он махнул рукой. — Скандал вышел знатный. ВСНХ уже разослал бумагу, что твои проекты — «бесперспективны и не заслуживают внимания».

— Я знал, что так будет, — Петров потер переносицу. — Но я не мог… Сам видишь.

— Я понимаю, — перебил Иванов. — Я поэтому и приехал, хотя, скажу честно, я должен был быть сегодня в другом месте. В общем, предупредить тебя хотел, чтобы ты в курсе был… Кто-то готовит на тебя бумагу.

Иван Павлович нахмурился:

— Какую еще бумагу?

Валдис приблизился, понизил голос до шепота:

— Проверенные люди из моего отдела сообщили. Из Особого отдела ВЧК. Там, внутри, кто-то готовит на тебя «дело». Пишут, будто ты занимаешься антисоветской деятельностью. Мол, твои технологии — это не помощь, а саботаж. Что ты сознательно пытаешься подорвать продовольственную политику государства. Что твои связи с Наркомпродом — это прикрытие для вредительства. И, самое главное, — Иванов сделал паузу, — что ты сбежал с совещания, потому что ты не можешь доказать эффективность своих разработок, потому что их нет. Ты их выдумал. Вот так вот.

Иван Павлович присвистнул.

— Это… это полный бред! — прошептал он. — У нас есть образцы! Мы сделали глюкозу, чистый продукт, я готов показать…

— Знаю-знаю, — Иванов положил руку ему на плечо. — Знаю, Иван Палыч. Но в Особом отделе работают люди, которые не будут разбираться. Для них слово «саботаж» — приговор. И если бумага дойдет до верхов, особенно до тех, кто тебя недолюбливает…

— Троцкий, — выдохнул Петров.

— Троцкий, — подтвердил Иванов. — Он тебя заметил еще давно. Видимо люди нужные доложили ему, фокус внимания его направили на тебя. Ну и сам понимаешь… И твой провал сегодня — это еще один повод для них. Для тех, кто хочет убрать тебя как фигуру. Коробейников — это только вершина айсберга. За ним стоит кто-то выше. И они уже работают.

Он помолчал, глядя в окно на заснеженный двор.

— Я пришел предупредить тебя, Иван Палыч. У тебя есть день-два, может, три, пока эта бумага пройдет все стадии. Потом будет поздно. Тебя вызовут на «беседу», и там уже никто не будет слушать про глюкозу и опилки.

— Что мне делать? — спросил Петров, и голос его звучал глухо, но твердо.

— Единственное, что может спасти, — немедленно доказать, что твои технологии работают, — Иванов сжал его плечо. — Нужен результат. Прямо сейчас. Не завтра, не через неделю. Действовать нужно на опережение. Когда Анна Львовна родит, и ты сможешь выехать — ты должен явиться в Особый отдел с образцами, с документами, с экспертизой. У тебя есть союзники — я, Шлоссер, еще несколько ребят. Мы дадим тебе охрану. Но действовать надо быстро. Иначе…

Он не договорил. Иван Павлович понял и без слов.

— Спасибо, — сказал он. — Что бы я без тебя делал.

— Друзья для того и нужны, — ответил Иванов и вдруг улыбнулся — той простой, теплой улыбкой, которая была так непохожа на его чекистскую строгость. — Как там Анна Львовна?

— Держится, — Петров вздохнул. — Но тяжело. Обвитие. Профессор Вартанян говорит, что все под контролем, но…

— Я видел его внизу, — кивнул Иванов. — Говорят, отличный специалист.

— Лучший в Москве.

— Тогда верь ему. Иди к жене, — Иванов хлопнул Петрова по плечу. — А я буду рядом. Если что — сразу дам знать. Ты только не сдавайся, Иван Палыч. Ты справишься. И с этим, — он кивнул в сторону палаты, — и с тем, что за дверями.

Петров кивнул, но не двинулся с места.

— Спасибо, — повторил он.

— Иди, — мягко повторил Иванов.

Петров повернулся и пошел обратно к палате. У двери он остановился, глубоко вздохнул, расправил плечи и вошел.

Анна лежала неподвижно, глаза ее были закрыты. Но когда он присел на стул и взял ее за руку, она открыла их и посмотрела на него.

— Ваня, — прошептала она. — Это тот твой друг, чекист?

— Да, — ответил он. — Валдис. Приехал проведать.

— Хороший человек, — слабо улыбнулась Анна. — Он тебя не будет зря тревожить. Наверное, что-то случилось?

— Ничего такого, что мы не смогли бы решить, — Петров прижался губами к ее пальцам. — Ты отдыхай. Я здесь. Я с тобой.

Анна вздохнула, снова закрыла глаза, и только пальцы ее остались сжатыми в его ладони.

Глава 17

Иван Павлович незаметно для себя задремал. Усталость, накопившаяся за несколько бессонных суток, взяла своё — несмотря на всё напряжение и тревогу, которая не отпускала его ни на минуту. Он сидел на стуле рядом с кроватью Анны, держа её за руку, и веки его тяжелели, становились свинцовыми. Он пытался бороться со сном, встряхивал головой, тёр глаза, но тело отказывалось подчиняться.

Наконец, он провалился в липкую, тягучую дремоту — не сон, скорее забытье, где всё плыло и смешивалось. Ему снилась Волга, летняя, жаркая, и Анна, стоящая на берегу, смеющаяся, с распущенными волосами. Она махала ему рукой, звала к себе, и он шёл к ней по воде, но вода становилась всё глубже, тяжелее, и он не мог дойти.

А потом — резко, как удар, — что-то изменилось.

Иван Павлович очнулся мгновенно, словно его толкнули. Сердце заколотилось где-то в горле, в голове зашумело. Он не понял сразу, что его разбудило, но что-то было не так. Что-то изменилось в дыхании Анны — оно стало короче, поверхностнее, с каким-то тревожным, прерывистым звуком.

Он вскинул голову, посмотрел на жену. Лицо её было бледным — бледнее, чем раньше, почти серым. Губы побелели, и на висках выступила испарина, мелкая, холодная.