В зале загудели, зашумели. Иван Павлович смотрел на эти лица — злые, усталые, не желающие ничего слушать. И понимал, что проиграл.

— Товарищи! — крикнул Соловьев, стуча карандашом по столу. — Товарищи! Прошу тишины!

Замолчали не сразу.

— Иван Павлович, — сказал заместитель наркома, — спасибо за доклад. Ваши предложения приняты к сведению. Перейдём к следующему вопросу.

Иван Павлович сел. Совещание продолжалось. Говорили о нормах, о запасах, о транспорте. Горячились, спорили, доказывали. Иван Павлович не слушал.

Он сидел, сжимая в руках свои заметки, и думал лишь о том, что потерпел сейчас полный провал.

Глава 3

Совещание закончилось ближе к десяти. Из зала выходили усталые, раздражённые, переговаривались вполголоса, курили на ходу. Иван Павлович шёл последним, опустив голову, сжимая в руке портфель с заметками, которые хотелось швырнуть куда подальше. Да, конечно же поспешил, не нужно было лезть в это совещание, тем более без поддержки Семашко. Вот его и «съели».

«Вот гуси какие важные! И никто толком слушать не стал, сразу же клевать принялись! Эх, разогнать бы вас, индюков важных…»

Иван Павлович уже взялся за перила, собираясь спускаться, когда из-за угла вынырнула секретарша, та самая, что сидела у Семашко.

— Иван Павлович! — окликнула она. — Иван Павлович, постойте!

Он обернулся.

— Вас ищут. Звонили уже три раза. Говорят, срочно.

— Кто? — спросил Петров, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия.

— Главный врач больницы, кажется. Не расслышала фамилию. Велели, чтобы вы немедленно связались.

Она указала на дверь комнаты телефонисток — маленькую, заставленную аппаратами, с красным флагом на стене.

Петров вошёл. Телефонистка — молоденькая девушка в наушниках — уже ждала, протягивая трубку.

— Соединяю, — сказала она.

В трубке раздались гудки, потом щелчки, потом знакомый, хрипловатый голос главного врача городской больницы Николая Рудольфовича.

— Иван Павлович! Слава богу. Срочно нужны вы.

— Что случилось? — спросил Петров.

— Тут такое дело… Час назад привезли тяжелораненого. Железнодорожная катастрофа. Сдавило грудную клетку, разрыв селезёнки, внутреннее кровотечение. Наши хирурги не справятся — слишком сложный случай. А вы… я помню, как вы оперировали. Мы вас ищем. Только вы сможете…

— Везите в операционную, — сказал Петров, не раздумывая. — Я буду через полчаса.

— Спасибо, — главный врач помолчал, потом добавил тише: — Только поторопитесь, Иван Павлович. Пульс слабый, давление падает. Ждать долго не сможет.

Петров положил трубку, повернулся к телефонистке.

— Соедините меня с извозчиком.

Через пять минут он уже сидел в пролётке, трясясь по замёрзшим мостовым, кутаясь в воротник пальто. Пока ехал, предвкушал — вот зайдет в операционную, возьмет инструменты… Иван Павлович вдруг поймал себя на мысли, что настроение его поднялось. Вот его дело, настоящее. А не это… Он с отвращением посмотрел на папку со своими заметками. Грибы какие-то, целлюлоза, крахмал… Тьфу!

Санитары уже приготовили операционную, на столах лежали инструменты, горели керосиновые лампы — пять штук, как на фронте.

— Иван Павлович! — главный врач встретил его у входа. Коротко пожал руку. — Раздевайтесь, мойтесь. Всё готово.

— Что с пациентом? — спросил Петров, уже снимая пальто и пиджак.

— Кровотечение не останавливается. Мы ввели камфору, кофеин — не помогает.

— Рентген?

— Нет. Ждём вас.

Иван Павлович быстро вымыл руки, натянул перчатки — старые, много раз стиранные, но ещё крепкие.

Операционная городской больницы была похожа на боевой лагерь — тесная, заставленная столами и шкафами, с выцветшими плакатами на стенах и запахом карболки, который въелся намертво. Керосиновые лампы — пять штук, кто-то принёс ещё две — горели в полную силу, но света всё равно было мало, и хирургам приходилось работать почти вслепую, полагаясь на пальцы и опыт.

Иван Павлович, как подрагивают пальцы. Кураж! Самый настоящий кураж, аж адреналин взыграл! Вошёл. Главный врач — старый земец с седой щетиной — кивнул на стол.

— Вот он. Железнодорожник. Сдавило вагоном.

Пациент лежал на спине, бледный до синевы, с закрытыми глазами. Грудная клетка неестественно впала справа, живот вздут. Рот приоткрыт, дыхание поверхностное, частое. Сестра уже ввела камфору, но пульс оставался слабым, нитевидным.

— Давление? — спросил Петров, надевая маску.

— Семьдесят на сорок, — ответил кто-то из угла. — Падает.

Иван Павлович едва слышно выругался. Он бы уже мог дать прогноз этой операции, но не стал думал о плохом. Кто знает, порой и чудо случается. Может быть сейчас именно такое время?

— Вливайте физраствор. И приготовьте переливание.

— Крови нет, — сказала сестра. — Запасы кончились вчера.

Иван Павлович вновь выругался.

— Тогда камфору. И грелки к ногам. Всё, что есть.

Он взял скальпель.

— Начинаем. Николай Рудольфович, вы ассистируете.

— Я здесь, — отозвались из-за спины.

Петров провёл пальцами по животу пациента — мышцы напряжены словно ремни, живот твёрдый, как доска. Кровь внутри — много крови. Селезёнка разорвана, тут Николай Рудольфович не соврал.

— Срединный разрез, — сказал он, не оборачиваясь. — От мечевидного отростка до лобка.

— Это ж большой, — заметил кто-то из санитаров.

— Большое кровотечение требует большого доступа, — жёстко ответил Иван Павлович. Хотел сказать кое-что другое, да сдержался.

Скальпель вошёл в кожу. Кровь выступила сразу — не фонтан, но и не капиллярная. Николай Рудольфович вовремя подал салфетку, потом зажим, потом крючки. Петров работал быстро, но без суеты — каждое движение выверено, каждый разрез точен.

— Рассекаю фасцию, — пробормотал он, уходя в глубину. — Мышцы развожу.

— Хорошо-хорошо… — совсем тихо произнес Николай Рудольфович.

«Ничего хорошего», — хмуро подумал Иван Павлович, но вслух спросил:

— Давление?

— Всё так же.

— Камфору.

— Ввели.

Он добрался до брюшины. Сделал надрез, и из раны хлынула тёмная, почти чёрная кровь — старая, свёрнутая, перемешанная со сгустками.

— Николай Рудольфович, отсасывайте. Быстрее.

Николай Рудольфович наклонился с резиновой грушей, выкачивая кровь. Петров ввёл руку в рану, нащупал селезёнку — она была разорвана пополам, из нижнего полюса торчал осколок ребра. Черт, плохи дела. Совсем плохи.

— Вижу, — сказал он. — Селезёнку удаляем. Ножницы.

Он пережал сосуды зажимами, отсёк брыжейку, вывел селезёнку в рану. Потом — коротким, точным движением — отрезал её у ворот. Николай Рудольфович вовремя подал тазик.

— Игла. Шовный материал. Зашиваю ложе.

Он работал молча, Николай Рудольфович подавал инструменты, сестра вытирала пот со лба. В операционной было тихо, только слышно было, как скрипят перчатки, да где-то за стеной кашлял больной.

— Кровотечение остановлено, — сказал Петров через полчаса. — Промываю брюшную полость.

— Давление? — спросил он снова.

— Девяносто на шестьдесят.

— Лучше.

Он осмотрел рану — чисто, кровь не сочится. Зашил послойно — сначала брюшину, потом мышцы, потом кожу. Шил старательно, так, как на третьем курсе при экзамене не шил. Эта сосредоточенность на швах — стежок за стежком, — давали ему успокоиться после нервного совещания.

— Готово, — сказал Иван Павлович, откладывая иглодержатель. — В палату. И наблюдать круглосуточно. Если поднимется температура — антибиотики. Нет — жаропонижающее.

Он снял перчатки, вымыл руки, вышел в коридор. Прислонился к стене, закрыл глаза.

— Спасли, — сказал главный врач, подходя. — Спасибо, Иван Павлович.

— Благодарить еще рано, — ответил он. — Первые два дня самые критические, сами знаете.

— Знаю, — кивнул Николай Рудольфович. — Но как вы все сделали — хоть в учебник записывай! Я думаю, все у него будет хорошо. А уж мы проследим.