— Страсть как ее люблю!

— Вряд ли нынче на сливках…

— Да и черт с ними! Главное, чтоб запекли.

Сразу с закусками официант принес полграфина водки и два бокала «шампанского» — шипучего напитка производства Московского древтреста «Товарищ». Кутить, так кутить!

— Ну, Юленька, за вас! За ваше с Анатолием счастье!

— Спасибо, Иван Павлович, — растрогано отозвалась барышня. — Какой зал здесь огромный! Залище! Все время восхищаюсь.

— Двенадцать метров потолки! А витражи какие?

— Ага… Кто только сюда не захаживал! Чехов, Куприн, Шаляпин… Бальмонт, Брюсов! Репин с Врубелем, Васнецов…

Зазвенел гитарным перебором цыганский оркестр. Юная цыганка с монистом на шее затянула приятным молодым голоском:

Ехали на тройке с бубенцами

А вдали мелькали огоньки…

А и правда! Кутить — так кутить. Тем более, Иван Павлович уже кое-кого заметил. Почтительно улыбаясь, метрдотель усадил за дальний угловой столик важного вида господина в изысканной визитке и тщательно отутюженных брюках. Лет пятидесяти, с моложавым лицом и небольшими усиками… В золоченом пенсне на кончике породистого, с горбинкою, носа…

Тот самый! «Вальяжный баритон». Что ж… Хорошо бы на этот раз товарищи чекисты его не упустили, проследили бы!

А хорошо у них связь налажена. Смотри-ка, про ресторан доложили уже. Каретников прав оказался!

Закусив рыжиком, Иван Павлович вспомнил тот недавний разговор в кабинете Дзержинского.

— Делать то, что я скажу, — сказал тогда Феликс Эдмундович. — Даже если вам это покажется странным или опасным.

И вот оно, первое задание… Действительно, странное! Хотя, как посмотреть…

Идею предложил Каретников. Там же, в кабинете…

Глянул на доктора усталыми глазами, хмыкнул:

— Слишком вы правильный, товарищ Петров! Какой-то несуразно правильный…

— Примерно, как я… — вдруг рассмеялся Дзержинский. — Все знают — аскет! Вот и про вас, Иван Павлович, враги тоже самое знают. А если ни купить, ни договориться, тогда что делать, а? Правильно… То, что вы и подумали. Ведь подумали же, признайтесь?

— Ну… да… — доктор нехотя кивнул.

— Что ж, продолжайте вашу мысль, товарищ Каретников, — потеребил бородку Дзержинский.

— Так вот, — чекист тряхнул головою. — Шантажировать, Иван Павлович, они вас уже начинали… И обязательно продолжат! Но… мы намерены спрятать вашу жену и дочь. Чтоб у них даже соблазна насчет их не возникло…

— Вот за это — спасибо! Не ожидал.

— Не сомневайтесь, поможем! Вы же… Вы же, после отъезда жены, пуститесь, как говорится, во все тяжкие! Проще говоря, уйдете в загул. Как у Штрауса — вино, женщины, песни! Рестораны… и все такое прочее.

— Но…

— Враги должны видеть, что вы такой же, как и они! А, значит, при нужде с вами можно будет договориться. Не шантажом, а тривиальной взяткой!

— Так мне что же, прикинутся растратчиком казенных средств? — ошеломленно уточнил Петров. — Этаким нуворишем-гулякой?

— Можно и так, — начальник ВЧК усмехнулся. — Но, лучше пусть они сам головы ломают — откуда у вас средства на кутежи? Вот, на этой неделе и начнете. Хотя бы, с «Яра»… Падшие женщины на примете есть? Или мы сотрудницу выделим…

На роль падшей женщины согласилась старая знакомая доктора и чекистов Юленька…

Она же — Мария Снеткина, она же — мадемуазель Элиза Дюпре, она же — мисс Лора Уоткинс и прочее, и прочее, и прочее… Некогда завербованная матерым английским шпионом Сиднеем Рейли, Юля давно уже работала на ЧК, связав свою жизнь с литературным критиком Анатолием Розенфельдом.

Анну Львовну с новорожденной дочуркой Лилией спрятали в Зарном. Валдис Иванов лично отвез на казенном «Паккарде». Аннушка была довольна — в этом большом селе она когда-то работала земской учительницей, там ее все знали и уважали. Тем более, и в органах власти все были старыми знакомыми. Как и в милиции, и в ЧК. Именно в Зарном Анна познакомилась с Иваном Палычем.

Соседи по коммунальной квартире — включая Коклюшкина — знали точно: влиятельный супруг отправил жену с ребенком в Пятигорск, в ведомственный санаторий наркомздрава под названием то ли «Голубые ели», то ли «Лесные дали». В оба санатория вскоре позвонил неизвестный человек, хорошо поставленным баритоном справившийся о здоровье Анны Львовны и ее дочки. В «Лесных далях» ответили, что все в порядке и вежливо попросили больше не звонить и не беспокоить.

В Большом зале «Яра» нынче собрался самый разномастный народ, даже выглядевший по-разному. Кто-то — в старорежимных фраках и визитках, кто-то — в модных твидовых пиджаках, некоторые же — в серых толстовках и синих галифе — негласной форме совслужащих. На какие деньги все они кутили? Вопрос! Впрочем, особо рьяных брали на карандаш.

Принесли горячее. Сорвав бурные аплодисменты, певица закончила выступление. Цыганский оркестр заиграл танго.

— Потанцуем, Иван Павлович? — вдруг предложила Юля. — Я так давно не танцевала! Последний раз Блюмкин приглашал… Бог знает, когда. Ах, танго!

— Танго? — доктор едва подавился котлетой. — Я… я не умею танго.

— А фокстрот?

— Фокстрот, наверное, могу, — вдруг рассмеялся Петров. — Это же просто совсем! Берете окурок — давите правой ногой! Берете второй окурок — давите левой. А потом сразу все вместе. Это ж вам не лезгинка, а твист! Тьфу… В смысле — фокстрот.

— Так вот же он! — барышня прислушалась к музыке.

— Но… это какой-то медленный…

— Потому так и называется — слоуфокс! «Медленный фокстрот». Танец для двоих. Идемте, Иван Павлович, нечего тут сидеть!

— Но… я…

— Не надо стесняться, его тут никто танцевать не умеет! Пошли…

Под медленную приятную музыку, доктор обнял партнершу за талию…

— Нет, не, не совсем так… Правую руку положите мне на плечо! Ага… теперь медленно кружим… Раз-два-три… Раз-два-три… Внимание — синкопа! Раз-два — три-четыре…

— Постараюсь не наступить вам на ногу!

— Ага…

Вдруг вспомнив супругу, Иван Павлович покраснел. Потому что сразу же вспомнил бессмертный фильм «Брильянтовая рука»!

«Я видела твое спецзадание!.. Невиноватая я! Он сам пришел»…

— Иван Павлович! А ну-ка, прижмитесь крепче! — вдруг прошептала Юля.

— Ч-что?

— Крепче говорю! Можете даже чмокнуть меня в щечку… Вон тот важный тип в визитке уже все глаза об нас сточил!

Ах, вот оно в чем дело… Ну, что ж… Раз уж самому Дзержинскому обещал…

— Ну, смелее! Вы ж меня лечили, видели в неглиже…

— А город пил коктейли пряные… — поцеловав партнершу, невпопад напел доктор.

Юленька рассмеялась:

— Что это вы такое поете?

— Так… Думаю, надо ли витрину стулом разбить? И это… заказать дичь!

— Дичи здесь нынче нет… А стулом витрину — сто рублей стоит, сами прейскурант видели… — сверкнула глазами барышня. — Впрочем, как хотите. Деньги казенные — потом вычтут из жалованья…

— Ах, лишь бы этого гада не упустили! Выяснили бы, кто…

— Выяснят… Ага! Вот теперь настоящий фокстрот, быстрый! Что вы там про окурки говорили?

На следующее утро, пасмурное и хмурое, доктор Петров трясся в «Минерве» по раскисшей загородной дороге. Нынче, как раз под Рождество, выпала оттепель, словно весною повеяло.

Да уж, скорей бы весна. Иван Павлович никогда не любил зиму. Любил весну — даже и раннюю, с солнышком, проталинами и первой зеленой травою, немного признавал и лето, только не очень жаркое, но больше всего обожал осень! Совсем, как Пушкин — пышную, багряную, золотую! А зима…

— Белая гадость лежит за окном… — сворачивая к невзрачному фабричному зданию, напел себе под нос Иван Павлович. — Я ношу шапку, шерстяные носки-и…

Въехав во двор, доктор заглушил двигатель и вышел из машины. Захламленная территория, давно упавшие в снег ворота, забор из красного кирпича, уже наполовину растащенный местными жителями для личных нужд.

Насколько смог увидеть доктор, здесь, в Звенигороде, в сорока верстах от Москвы, все было такое… запушенное. Лучшие свое времена город пережил еще в 14-м веке, при князе Юрии Дмитриевиче Звенигородском, сыне Дмитрия Донского, и, такое впечатления, ни дороги, ни здания в городе не ремонтировались именно с тех давних пор.