Уже на улице Сурик прикинул узелок на ладони и вздохнул. Кусок там лежал больше того, что она оставила себе, мать опять отрывала от себя, и ругаться с ней бесполезно, съесть придется все до крошки, тут и спорить не выйдет. Такая у них торговля, и он в ней вечно проигрывает.

Усмехнулся, пристроил узелок за пазуху и зашагал по проулку, а по дороге вспомнился первый медяк, тот, что Рей когда-то разрешил оставить себе, мол, купишь завтра чего пожевать. Медяк этот мать хранит в сундучке, на самом дне, и не потратила его, даже когда было совсем туго. Сурик про это знает, а мать не знает, что он знает, и оба исправно молчат, семья у них вообще на редкость молчаливая во всем, что касается главного.

Деревня досыпала последнее, из первых труб потянуло дымом, и шел он по пустым, вдоль и поперек перекопанным улочкам. Впрочем, ям в прежнем понимании почти не осталось, вдоль дворов тянулись ровные бетонированные канавы, и вся эта паутина с каждым днем принимала какую-то свою, пока не до конца понятную форму. Мастер-то знает какую, но у мастера лучше не уточнять, он же расскажет, причем часами и с чертежами на песке.

— Да ты здоровее меня, дуркобес! Иди работай, пока я тебе вторую хворь не выписал! — У лазарета уже орал Эдвин, выпроваживая какого-то ходячего болящего.

Болящий скатился с крыльца бодрой рысью, и по этой рыси было ясно, что спорить с травником бесполезно.

Дальше дорога шла вдоль магистральной канавы. Под восковой оболочкой кабеля изредка пробегали янтарные искорки, и в предрассветной серости от канавы тихо шел свет. Никто на него больше не пялился, привыкли, а ведь недели не прошло.

На вышке у ворот зевнул стражник, да так, что слышно было, наверное, до самой реки. Сурик ему посочувствовал, самому в такую рань зевать некогда.

— Малец, а блок когда будет? — нагнал его мужик, вдвое старше и втрое шире. — Класть скоро пора так-то.

— Так я только за кирпич отвечаю, — смутился Сурик. — Блоками Уль заведует.

— Ну так ты там же, на участке. — совершенно спокойно пожал плечами тот, — Знать-то должен.

— К обеду загляну к нему и скажу, что вы спрашивали.

— Во, скажи. — Мужик кивнул с уважением и свернул к кучке работяг.

С ним вообще теперь здоровались через одного, кто кивком, кто за руку, и мальцом звали уже не все, некоторые по имени. Еще месяц назад он был просто пацаненком, а теперь подходят и советуются, и ведь по делу подходят, что характерно.

У колодца тем временем заседал утренний совет. Трактир после отъезда хозяина так и стоял запертым, хозяин как уехал за товаром, так и едет до сих пор, и мужики сходились потрещать перед работой прямо здесь. Тема для обсуждения имелась ровно одна, зато какая, что мастер притащит из леса на этот раз.

— Зверя, говорю вам, — стоял на своем плотный мужик с ведром. — Ванну для чего лепили? Зверя сажать!

— Камней привезет, телегу, — возражали ему. — Он за хороший камень душу продаст.

— А вот Мульб своими глазами видел, как мастер ванну к реке примерял. Золото в ней мыть будет, вот увидите.

— Золото! А чего ж он его тогда прилюдно лепил, корыто твое золотое?

— Так для отвода глаз и лепил!

— О, Сурик идет! — кто-то заметил паренька и помахал рукой, — Ну хоть ты-то знаешь?

— Не положено, — Сурик напустил на себя загадочности и прошел мимо не раскалываясь, хотя про то, что мастер притащит и в каком виде дотащит, знал ровно столько же, сколько этот колодец.

За колодцем, ближе к центру, стоял большой дом под доброй крышей, когда-то отцовский. Сурик помнит как выглядит этот дом внутри совсем смутно и в целом не жалеет ни о чем, просто прислушивается иногда себе, не заскребет ли. Не заскребло, отец обменял дом на надежду, и надежда в итоге сработала, просто зашла с другой стороны, через пацана с окраины.

На участке его уже ждали, человек десять топтались у навесов, досматривая сны стоя, и лениво спорили, будет дождь или обойдется. Сурик перекинулся положенными приветствиями, выслушал от местного знатока, что дождя не будет, значит и сушка пойдет веселее, аккуратно снял с плеча взятую на складе сумку и занялся главным утренним делом.

Формочки из големовой глины он выдавал сам, по счету. Принимал ладонью каждую, оглядывал стенки с рунной вязью и только потом вручал лепщику, и те, понятно, ворчали.

— Ты б еще зубы нам пересчитывал, — бубнил старший из них. — За жуликов держишь, что ли?

— Порядок есть порядок, — невозмутимо отвечал Сурик. — У мастера так заведено.

За жуликов он тут никого не держал, просто формочек таких в деревне больше взять неоткуда. После осады, когда пол-участка пришлось собирать заново, и после рыцаря, что расколол одну формочку вместе со всей рунной вязью, трясся он над ними как над родными. Сурику тогда, правда, тоже прилетело, летел он от навеса дальше, чем формочка, но жальче все равно было ее.

Работа завелась с первым солнцем. Кто встал на замес, кто таскал глину от телег, и телеги эти, к слову, тоже наладил Сурик: ближнюю яму давно выбрали, не яма уже, а целый карьер, глину возят издалека, зато с вечера на утро на участке всегда стоит запас.

К мельницам он заглянул больше для порядка. Жернова скрежетали, перетирая обожженный бой в отвердитель, и у каждой мельницы стояла вечная пара, один крутит, второй отсыпает, а кто именно чем занят сегодня, выяснялось каждое утро заново.

— Уговор был через день! Я вчера крутил!

— Ты до обеда крутил, а после я! Считать умеешь?

Сурик туда даже не свернул. Сами разберутся, к обеду поменяются, у того, кто крутил, гудят руки, а тот, кто отсыпал, до вечера ходит красным от пыли, и еще неизвестно, кому повезло больше.

Под сушильным навесом он прошелся вдоль рядов сырца, трогая пальцем то один кирпич, то другой. Пару штук перевернул, крайний ряд велел переставить глубже в тень, туда к полудню дотягивается солнце, и сохнуть будет неровно. Обычное утро, ничего особенного, просто глаз уже сам знает, куда смотреть.

Ближе к полудню на участок заглянул мужик из беженцев и попросился на работу.

— Возьми, а? Я в деревне у себя и печи клал, и горшки обжигал…

— Слепи пару кирпичей, — Сурик выдал ему обычную формочку и кивнул на доску.

Мужик послушно слепил, Сурик повертел его сырец, хмыкнул и вынес решение, лепить пока рано, углы мазаные, а вот на замес встанет сегодня же, ноги вон крепкие. Формочек на всех не хватает, лепят опытные, но потом карьерный рост будет обязательно, как только Рей доберется и до формочек, как обещал.

Мужик был намного старше, а спорить не стал, стянул обувку и полез в глину. Сурик проводил его взглядом и в который раз сам себе подивился, может голосом он не гремит, ростом не вышел, а взрослые мужики кивают и идут делать. Загадка, и разгадывать ее некогда.

Со стороны кузни грохнуло, и над участком повисла отборная руготня Ректа. Заготовка вылетела из креплений, станок вхолостую доскрипывал свое, а Рект тряс ушибленной ладонью и высказывал креплениям все, что о них думает.

— Живой? Не ушибся? — Дагна прибежала почти сразу и принялась обеспокоенно осматривать парня.

— Да нормально все! — отмахнулся тот, — Крепление, зараза…

— Так останавливай станок, дубина. — выругалась она, — Давай лучше крепеж новый выкую, сейчас замеры сниму.

Рект посопел для порядка, но станок остановил, спорить-то с ней всё равно бесполезно, это на участке усвоили все. Дальше у них пошло по-рабочему, и Сурик вернулся к своим рядам.

Отсюда была видна и стройка дома Рея, серые столбы каркаса торчали из опалубки, и народ вокруг них не останавливался ни на минуту. У самой воды крутилась бочка-бетономешалка, около нее хлопотала бригада сплошь из новых лиц, говорят, городские, пришли с первым обозом.

Людей в деревне становится больше, и Сурика это только радует. Больше рук, больше и возможностей, а там, глядишь, и торговцы снова зачастят, и можно будет купить матери цветастый платок. Год назад она у заезжего торговца такой углядела, посмотрела украдкой и отошла, на себя она тратить не станет никогда. А вот он теперь может, платить на участке начали не так давно, но суммы уже приличные, и на платок отложено.