Доел я до блеска, отсыпал медяков чуть сверх уговора, сдал миску и отправился осматривать владения, раз уж поднялся раньше всей деревни.

Осмотр начался со стены, там, грохоча на стыках, неслась вагонетка, стражники стояли на ней битком, плотной кучкой, держась друг за друга, еще двое толкали ее сзади из последних сил, а внизу вдоль частокола бежал Гундар и орал так, что с ближней крыши снялись воробьи.

— … тревога у него, значит! — долетало снизу вперемешку с топотом. — Упоры! Кто упоры ставил, я спрашиваю⁈ Орудие казенное чуть со стены не спустили! Толкай давай! Круг! Еще круг!

Нет, орущий Гундар, конечно, тоже редкость, обычно ему хватает взгляда и пары слов, но, похоже, довели человека. Но судя по обрывкам, долетавшим со стены, накосячили бойцы душевно, кататься им еще долго. Хотя все равно чуть кольнуло, больно похоже на то, что было во сне…

Сама шалость сложилась из услышанного без труда. Двое весельчаков решили подшутить над сослуживцем, задремавшим на посту прямо у вагонетки: подставили упоры под колеса, а потом подняли шум, изобразив тревогу. Бедолага спросонья сработал как учили, навалился и погнал орудие на позицию, вагонетка на тормозах ехала не особо охотно, но тот был крайне настойчив и в итоге наша баллиста чуть не сошла с рельсов.

Остальная смена о шутке знала и мешать не стала, за что и стоит теперь на вагонетке полным составом, изображая боевой груз, пока весельчаки катают всех по кругу вместо заслуженного отдыха. Служба идет, наука усваивается, а мне дальше пора.

Дальше утро выдавало обычную деревенскую программу. У колодца громыхали ведром, кучка сонных баб вполголоса разбирала по косточкам какого-то бедолагу, то ли мужика, то ли козла, из контекста я так и не понял, а уточнять не рискнул. Пацан прошел мимо, погнал прутиком гусей к пруду, и я проводил его одобрительным взглядом, все-таки идет пешком, верхом ни на кого не забирается, гуси обычного размера. Реальность проверку проходит уверенно.

А потом я поднял взгляд повыше, и утро кончилось. Над частоколом, там, где все эти дни мерно покачивалась крона векового дуба, теперь висело пустое небо. Так это что получается, не приснилось⁈ Или сон был вещий?

Соображал я дальше уже на бегу, ворота открывать никого не просил, разогнался и перемахнул частокол с Основой в ногах, а часовой наверху даже бровью не повел, привык народ. Пронесся мимо вычищенных армейских ям, сквозь лагерь, между сонными часовыми и солдатами, спавшими рядами прямо под открытым небом, шатры они после знакомства с гнилоходом так и не рискнули расставить обратно. Добежал до места стоянки, а там…

А там обнаружился Эдвин, и больше ничего. Старик сидел на корточках посреди голого пятна, неспешно ковырялся в земле совочком, рыхлил грабельками край и ссыпал добычу в холщовый мешочек. Пятно, к слову, вышло приметное, чистый круг без единой травинки, все отдавлено и высосано, зато землица под ним осталась черная и жирная, хоть сей прямо сейчас.

— Хорошечно… — приговаривал старик себе под нос. — Хорошо, хорошо. Всех накормлю.

— Эдвин! — выпалил я, тормозя. — Какого хрена⁈

Он поднял голову, оглядел меня целиком, от сбитого дыхания до перекошенной физиономии, ничего интересного для себя не нашел и вернулся к работе. Ну а совочек мерно заскреб дальше.

— Эдвин! — зашел я на второй круг. — Где гнилоход⁈

— Как это где? — он даже рыхлить не бросил.

От его невозмутимого тона я схватился за голову, перед глазами пронеслись оба бессонных дня, вся эта дорога с ванной и палочками, где каждый шаг туши я выстрадал лично, а теперь на его месте сидит безмятежный дед и фасует землю по мешочкам. Выходит, он все-таки доел, а что бывает после того, как гнилоход доедает, мне этой ночью показали в подробностях.

— Он что, улетел⁈ — озвучил я самое страшное. — Почему меня не разбудили⁈ Я бы ее поймал!

— Кого? — Эдвин наконец отложил совочек.

— Гнилолета! Ну или гнилобабочку, или бабочкохода, я не знаю, как правильно! Наелся и улетел! Яйца откладывать! И где его теперь искать⁈

Старик помолчал, посмотрел на меня с прищуром, потом вздохнул так, что у его ног шелохнулся мешочек.

— Гнилолета, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Да какая, к бесам, гнилобабочка, дуркобес ты этакий⁈ Слушай, тебе бы правда отдохнуть.

— Да какой поспи! Гнилоход улетел, а я из-за него, между прочим, двое суток не спал! — я уже был готов рвать на себе волосы.

— Вот. Вижу, что не спал, — Эдвин наставительно поднял грабельки. — Хочешь, койку тебе выделю? Обещаю, дерьмом кидаться никто не будет. У меня теперь во-о-от такой перегной имеется, полежишь под пыльцой, глядишь, в себя придешь, мозги на место встанут. Ну, наверное…

Прозвучало это так, что я не разобрал, собираются меня лечить или прикапывать.

— Ты не понимаешь, Эдвин, со мной все в порядке! — я даже руками развел от такой несправедливости. — Я этого гнилохода специально из лесу вел, чтобы у нас канализация появилась, чтобы отходы перерабатывались, чтобы не воняло и зараза не разводилась! Ты-то ценность понимать должен, ты же в лазарете сидишь!

— Да всё я понимаю, всё хорошо, — Эдвин встряхнул головой, отгоняя какие-то свои мысли, и по лицу читалось, что мысли эти он оставит при себе. — Ты мне вот что объясни, откуда гнилобабочка-то взяться должна была?

— Ну как откуда, — фыркнул я. — Гнилоход наелся и перешел на следующую ступень. У гусениц же так заведено, мне объясняли, мол, накушался, замотался в кокон, вылез с крыльями. Логично же! И где теперь эту сволочь искать?

Эдвин посидел, похлопал глазами, взвесил услышанное.

— В яме своей поищи. Например, — предложил он.

— В смысле в яме?

— Ну так он, пока ты дрых, взял да пошел, — старик повел совочком в сторону коллекторов. — Залез в яму, устроился и сидит. Хорошо ему там, уходить он, судя по всему, никуда не собирается. А я вот перегной за ним подбираю, насыщенный вышел, страсть. Ваське дал попробовать, тот оценил.

— Кому дал?

— Ваське жеж. Одуванчик у меня за лазаретом растет, — пояснил Эдвин, и по его тону выходило, что странный тут все-таки я. — Теперь пойду остальных подкормлю, чего добру пропадать.

Я проследил, куда он указывал. От пятна в обход деревни уходил широкий примятый след, аккуратно огибал загоны и упирался точно туда, куда мы и рассчитывали. Голова тем временем сама прокрутила весь план — приманка разложена, ванна поверх кучи, сходни уложены и перевязаны, караульные у ямы дежурили круглые сутки, а инструкции на случай переезда я мужикам оставил еще до того, как свалился.

И получалось, что с такими инструкциями мое участие никому не понадобилось, операция прошла гладко, гость дополз по задуманной дуге, распробовал угощение и заехал в новый дом самоходом. Над коллектором, если присмотреться, и правда возвышалась знакомая крона и довольно подрагивала.

— Эммм… — протянул я. — Так это…

— Погоди-ка, — перебил Эдвин, и прищур его сделался ехидным. — И всё-таки, что ты там про гнилобабочку рассказывал?

— Да не, ничего, уже ничего, — отмахнулся я. — Просто спросонья показалось, что это логично.

— Это где-то только в твоем мире, видать, логично, — Эдвин кряхтя поднялся и отряхнул колени. — Может, все-таки в лазарет, а? Полежишь, передохнешь, случается ведь и правда надо. Я вот, знаешь, тоже не всегда в светлом разуме, иногда бывает, тоже дуркую…

Я покосился на мешочек отборной земли, собранной на завтрак одуванчику по имени Васек.

— Ну да, ну да, — покивал я. — Иногда.

Глава 12

Стоял я у края ямы, чесал затылок и прикидывал, что тут еще можно сделать, а прикидывалось плохо, уж больно умиротворенной выходила картина. Гнилоход устроился в правой половине со всем возможным комфортом, мерно чавкал, шевелил щупальцами и явно наслаждался новосельем, крона над ямой сыто подрагивала, и при взгляде на это хозяйство хотелось не работать, а присесть рядом и тоже что-нибудь пожевать.