Корш, к слову, померил почти сразу, на глаз, с запасом на полный замах жгута, и ответ знал точно, до локтя. Мужичку после лопаты знать такое не положено, вот он и молчал, отметив только, что старший ставит правильно и торгуется грамотно, из такого выйдет толк.

Из-за пазухи он вытащил заранее припасенную гладкую щепку в ладонь длиной и обломок уголька к ней. За тридцать лет службы Корш не записал для себя ни строчки, всегда составлял отчеты сразу в чистовую. Голова держала архивы, от которых в столице ломятся шкафы, и не подводила ни разу. А сегодня вот понадобилось записывать… Голова, глотавшая годовые отчеты целых провинций, за один здешний день переполнилась и запросила бумаги, только бумаги у землекопа не водится и пришлось использовать щепку.

Забрался он сюда с простой целью, посидеть в тишине и разложить наконец день по папкам. День раскладываться не желал, топорщился и трещал по швам, и начинать пришлось издалека, с того, до чего все эти дни не доходили руки, стройка отнимала их целиком.

Со стройкой, кстати, у Корша обнаружилось открытие из неудобных: ходит он туда давно не только ради дела, а больше по собственному желанию. Платят щедро, кормят от пуза, и движение по здешней карьерной лестнице вышло такое, что за пару дней он поднялся примерно на столько же, на сколько на службе за тридцать лет. И это не говоря уже об ускоренном продвижении в его Пути, Основа здесь отзывается куда охотнее, а порядка на стройке оказалось куда больше, чем во всем государственном аппарате вместе взятом.

Вчера его поставили начальником производства блоков, и Корш, принимая под начало замесные короба и шестерых мужиков, поймал себя на самой настоящей гордости и на легком недоумении от нее же. На работу он теперь приходит первым, и пусть главная его задача вычислить преступника, от рассвета до заката голова занята другим, как перестроить подачу песка и куда девать простой у сушильных рядов. Пометка об этом в деле уже лежит, а толку от нее пока никакого.

Сейчас же начал он со вчерашнего дня, с телег, мед привезли прямо к его замесам, так как в деревню это добро, судя по всему, не пустили. Обозники рассказывали наперебой, слушать их нарочно даже не требовалось, все оседало в памяти само. Из рассказов выходило, что мастер где-то в дальних лесах изловил гнилохода и ведет домой, причем здоровенного.

— Здоровый, говоришь? — уточнили у обозника на замесе.

— С дом! — тот оглядел слушателей и решился. — Да не, с два дома!

— Ну-ну, — покивал скептик с лопатой. — А рога есть?

Корш тогда разложил услышанное, не отрываясь от короба: гнилоход лег в слухи, но поближе к бреду, размер с вековой дуб отправился в бред без лишних сомнений, приукрашивают, дело дорожное. Система работала тридцать лет и повода сомневаться в себе не давала ни разу.

Вот только все равно первыми систему подвели пчелы, и подошел к телегам Корш сам, из чистого любопытства, положено же любопытному мужичку поглазеть на диковину, о которой гудит вся округа. Пчел он так-то видал, недалеко от столицы есть небольшая рощица, где традиционно собирают мед, и особыми они не бывают, пчела и пчела.

А вот эти все-таки оказались особыми. С бортов поднялись судя по всему караульные, здоровенные хищные монстры неприличных размеров. Они зависли на уровне глаз, зажужжали и недвусмысленно повели жалами, а жала на них видно без всякого прищура. Корш отступил на три шага раньше, чем сообразил, что отступает, и пункт про особых пчел пришлось вынимать из бреда и перекладывать в факты.

Дальше он наблюдал издали, и усиленно размышлял к чему это это дело пришить. Караул у телег периодически сменялся, одна здоровенная пчела все время держалась в воздухе и наблюдала за округой, остальные держали позиции на самих телегах.

Сектора были поделены без единой прорехи, залетную осу перехватили на дальнем подходе, и Корша неожиданно кольнуло теплом: служба у насекомых поставлена лучше, чем в армейском лагере по соседству. Записать такое в отчет нельзя, даже размытыми формулировками.

Рядом с этим наблюдением просился второй лист, три телеги светящегося меда и воска, целое состояние по любым меркам, стояли под открытым небом под надзором одного сторожа, и сторож этот совершенно бесстыдно дрых. Никто при этом даже не примеривался украсть, люди вокруг ходят и никому нет никакого дела до этих сокровищ.

Днем Корш стоял на замесе, как обычно, когда со стороны лагеря донесся концерт: рог, следом второй, но уже с другим коленом, звон сигнального колокольчика, и снова первый рог, уже по второму кругу. Обещанный гнилоход, стало быть, дошел, чем бы он там ни оказался. Глаз задергался сразу, и вовсе не на чудовище, чудовища Корш пока не видел, глаз дергался из-за горниста, который перебирал сигналы по списку в надежде, что какой-нибудь да подойдет.

Бригада побросала лопаты и рванула смотреть, и Корш побежал со всеми, в толпе ему самое место. Дальше он стоял в передних рядах зевак и ловил себя на том, что оценивает не угрозу, а качество паники, угрозы, по совести говоря, не было никакой, дерево пришло к нужнику и больше его ничего не заинтересовало.

Паника при этом удалась на славу, лагерь выложился весь. Под ближней телегой поместились двое, третий сунулся следом, не поместился и заметался между укрытиями, выбирая понадежнее. Кашевар встал у котла с поварешкой наперевес и всем видом сообщал, что обед сдаст только вместе с жизнью.

Отпрыски знатных родов, пострадавшая сторона и, можно сказать, заказчики нынешнего дознания, носились между шатрами и требовали от слуг одновременно коней и доспехи, а слуги подавали не то и не тем.

Собственно, где-то в лагере все носились, а вот в голове Корша шла настоящая баталия. Лист, где гнилоход значился бредом, на глазах целиком переехал в факты, вместе с вековым дубом, а следом скрипнула вся полка: если про размер не соврали, что еще из слухов окажется правдой? Пока Корш придерживал эту полку, из-за спин долетело свежее, вернулся мастер. Пацан на пригорке махал лагерю рукой и кричал, что зверь пока не его, он просто прикидывает, как его приобрести. Толпа вокруг совершенно бесстыдно ржала и передавала дальше, а Корш запоминал дословно, такие формулировки украшают любое дело.

Долго наблюдать за чудовищем не вышло, у частокола взревел Хорг, бригада снялась копать в полном составе, и Корш пошел со всеми, взялся за лопату и уже в яме сообразил, что копает бесплатно. Причем копал он даже не ради маскировки, а добровольно, впервые за всю жизнь, и пометку об этом сделал с легким беспокойством, надо будет на досуге разобраться, что это с ним происходит.

Сама копка первое время шла стихийно, и для пути Порядка это была пытка чистой воды. Но потом появился Рей, и Корш впервые увидел главного подозреваемого вблизи.

Увидел и не поверил… По бумагам ожидался ловкач, из тех, что трижды продадут одну лошадь и им еще должны останутся, а с кучи вынутой земли сполз шатающийся от усталости пацан, подобрал шнурок, специально отмеренные палочки и побрел размечать площадку.

Дальше на глазах у Корша хаос собрался в порядок. Легла разметка, следом встали колышки, и сотня лопат съехалась с окраин в один правильный прямоугольник, а путь Порядка, дергавший глаз с самого полудня, впервые за день замолчал, довольный. Корш поймал себя на удовольствии от работы подозреваемого и одернул, в деле такому не место.

Вблизи читалось многое, руки у пацана рабочие, мозоли от инструмента, не от карт и не от ножа. Сотня взрослых мужиков слушалась его без единого окрика, орал за него Хорг, а власть при этом оставалась пацанья, и загадку эту Корш отложил на потом.

Отдельный деликатес путь получил от мерных жердей. Нарезаны по эталону, одна к одной, половинку отпиливали прилюдно, под присмотром дедка с граблями, и выходит, что деревня живет по единому стандарту мер. В половине королевских контор эталона нет, там до сих пор меряют локтями писарей, у кого какой отрос.

Старый клубок тем временем трещал по всем ниткам. Версия с приезда лежала простая, вор плюс староста-скупщик, подобные цепочки он щелкал, не выходя из кареты, только вор по всем законам ремесла прячется и сидит тише воды. Этот собрал вокруг себя деревню, сотню лопат и ходячий дуб в придачу, и прятаться не собирался даже для приличия.