— Мы не знаем, где твой брат. Совсем. Последняя информация — засада в горах, два с половиной месяца назад. С тех пор — ничего. К тому же может… — он запнулся. — Может, его нет в живых.

Искандаров замолчал. Я молчал тоже. Внутри всё сжалось, но я не позволил этому чувству вылезти наружу. Только спросил:

— И что дальше?

Искандаров вздохнул.

— Дальше — Стоун… Его нужно взять. Это приоритет. Если возникнет выбор между ним и твоим братом… — он не договорил.

— Я это понимаю, — проговорил я.

— Я не обещаю того, что не в моей власти, Саша. — Голос его стал тише. — Но я помню Шамабад. И никогда его не забуду.

С этими словами он поднял руку. Оттянул тонкую черную перчатку из скрипучей кожи и показал мне страшные шрамы ожогов, уродовавшие его кисть.

— Этого не забудешь. Но, благодаря тебе, и майору Наливкину с его людьми, я хотя бы жив. И могу смотреть, как взрослеет Амина.

Он замолчал, покачал головой.

— Я не могу обещать результата, Саша. Лишь то, что если ты добровольно согласишься сотрудничать, я из кожи вон вылезу, но постараюсь сделать все, что могу, чтобы спасение твоего брата стало одной из основных целей предстоящей операции.

Я кивнул.

— Что от меня требуется? — спросил я, немного помолчав. Я плюс минус понимал, что хочет КГБ. Но хотел подтвердить свои догадки словами майора.

— КГБ нужно, — Искандаров сглотнул так, будто ему было некомфортно говорить. Будто бы у него болело горло — чтобы ты участвовал в операции по захвату Стоуна. Мало кто знаком с ним так, как ты. Мало кто знает его в лицо и способен опознать. И теперь, когда язык мертв, лишь ты знаешь, где нам начать искать.

— Меня определят в оперативную группу?

Искандаров кивнул.

— Когда планируется операция? Кто будет в ней участвовать? — проговорил я сосредоточенно и строго, словно присутствовал на инструктаже.

— Этого, — Искандаров покачал головой, немного помолчав, — этого я не знаю, Саша. И потому не могу ответить на твои вопросы.

— Не знаете, или не уполномочены говорить? — сузил я глаза.

Искандаров вздохнул.

— Я понимаю, из-за моей причастности к Янусам ты относишься ко мне с подозрением. Я это вижу. Но… Но я… Я даю слово офицера, Саша, что не знаю. Если бы знал — сказал бы.

Я думал недолго. И не колебался. Вместо этого шагнул ближе. Теперь между нами было меньше метра.

— Я согласен на ваши условия, товарищ майор. Я пойду с вами за Стоуном. Но вы должны понимать: станет ли спасение Паши приоритетом или нет, я его там не оставлю. Так или иначе.

Искандаров хмыкнул.

— Значит, ты все-таки правда мне доверяешь.

— Пока да. Но если у вас не выйдет добиться и спасательной цели операции, а люди, с которыми мне придется идти за Стоуном, попытаются арестовать меня, не допустив к брату, я буду знать, что ошибался в вас.

— Ты не ошибешься, — помолчав пару секунд, сказал майор. — Но я надеюсь, что дела не пойдут по такому скорбному сценарию.

— Я тоже.

Искандаров смотрел на меня долго. Очень долго. Я выдержал его взгляд. Потом он вдруг усмехнулся — на этот раз не устало, а с каким-то странным, уважительным любопытством.

— Ты через многое прошел. Но остался все таким же. — сказал он.

— Каким?

— Крепким. На удивление крепким. Даже я был на грани слома, когда попал на Шамабад. А ты… Тебя, кажется, ничем не сломать. И это в неполных двадцать лет.

Я не ответил. Тогда Искандаров просто протянул мне руку.

— Хорошо. Я договорюсь с командованием. Попытаюсь добиться того, чтобы Павла не оставили в плену. Но ты должен понимать: если ситуация сложится так, что выбирать придётся… — он замолчал, подбирая слова. Потом его лицо ожесточилось. Взгляд стал решительнее. Он закончил: — Я сделаю всё, чтобы такого выбора не возникло.

Я пожал его руку. Даже сквозь перчатки я почувствовал, что хватка майора все еще остается крепкой.

— Теперь рассказывай, — сказал он. — Всё, что сказал тот душман.

Я начал рассказывать. Коротко, без лишних слов, как солдат докладывает командиру после успешной разведки.

Я рассказывал ему про Махди, про кишлак Дашти-Арча, про перевал Шибиран. Про двух десантников — одного убили, второй жив. Про то, что седой видел лицо выжившего и сказал, что он похож на меня.

Искандаров слушал, не перебивая. Потом достал блокнот и стал что-то записывать. Когда я закончил, он закрыл блокнот, сунул в карман кителя.

— Хорошо, — сказал он. — Это то, что нужно.

Он помолчал, потом добавил:

— Я не знаю, когда все завертится, но будь уверен, ты поймешь это, возможно даже раньше меня. Пока что просто жди.

— Добро, — кивнул я.

Он хотел ещё что-то сказать, но в этот момент со стороны каптёрки послышался шум. Это был Хромов. Я узнал его голос — злой, нервный, с хрипотцой.

— Селихов! Ты где делся⁈ Селихов!

Искандаров усмехнулся, махнул рукой — иди, мол.

— Иди, — сказал он негромко. — Капитан заждался. Да и Градов тоже без мыла лезть станет, если решит, что я слишком задержался.

— Как вы умудрились сбежать с допроса Чеботарева? — хмыкнул я.

— Просто отдал ему инициативу, — пожал плечами майор, — а этому толстолобику больше ничего и не нужно. А… Ну еще с самого утра жаловался Градову на боль в животе.

— Вы планировали нашу встречу с самого начала, — улыбнулся я.

Искандаров кивнул. Тоже улыбнулся.

— Я подстраховался. Ровно как и ты, когда решил, что стоит допросить языка самому. Ну ладно. Иди.

Я кивнул, развернулся и пошёл к каптёрке.

— Саша, — вдруг негромко окликнул меня Искандаров. — Еще один моментик.

Я обернулся. Глянул на майора.

— Не обижай Юру Каширина, — сказал он с улыбкой. — Вашего радиста. Он парень суетливый, но хороший.

Я хмыкнул.

— Не стану, если он не будет лезть в мои дела.

— Обещаю, — кивнул Искандаров, — что больше не будет.

Тогда я кивнул ему еще раз. И направился к каптерке.

— Вы где, товарищ капитан? — сказал я, открывая дверь и входя внутрь. — Ниток чёрных не нашёл. Придётся вам белыми дошивать.

Прошлой ночью, где-то в горах

Костер догорал. Угли тлели красными глазками, и от них тянуло жаром, но спина всё равно мерзла — ветер гулял по ущелью, забирался под куртку, холодил кожу.

Юнус сидел, прислонившись к камню, и смотрел на огонь. Плечо саднило. Перевязка промокла от ночной росы, но кровь уже не сочилась. Зато боль все еще оставалась — глухая, тянущая, с каждым движением она напоминала о себе.

Рядом возился Фархад. Он подгребал к костру сухие ветки, но руки дрожали, и половина рассыпалась, не долетев до углей. Рашид сидел напротив, поджав под себя ноги, и молчал. Ахмад — тот, что был с ними с самого начала, уцелевший после того, как шурави вероломно расстреляли их из пулеметов у заброшенного кишлака Шинкарай, — лежал на боку, укрывшись старым одеялом, и дышал тяжело, с хрипом.

Пуля, угодившая ему в бок, застряла внутри. Поначалу Ахмад крепился, старался не замечать ранения, но теперь его силы иссякли, и он почти не вставал уже второй день.

— Надо вернуться в кишлак, — сказал Фархад, не поднимая головы. — Залечь. Переждать.

Юнус не ответил. Он смотрел на угли и видел другое. Видел, как падают его люди у дороги. Как мечутся тени в свете догоравшего БТР, и как шурави внезапно открывают по ним огонь.

— Если вернемся, нас никто не примет, — сказал Рашид негромко. — Старейшины скажут, что мы навлекли беду. Юнус знает.

Юнус знал. Он знал это ещё тогда, когда уводил своих из Чахи-Аба. Обратной дороги не было. Но он бы не вернулся даже не по этой причине.

В тот день, когда он потерял почти всех своих людей и чудом вывел выживших из Шинкарайа, пока шурави ругались на дороге, Юнус поклялся, что не вернется домой. Не вернется, пока тот шурави, что вел с ними переговоры, тот, что обманул их, пообещав жизнь, не отведает его ножа.

— Тогда что? — Фархад поднял голову. Лицо у него было бледное, осунувшееся, под глазами залегли тени. — Сидеть здесь, пока не явится отряд шурави?