— Держись… Товарищ прапорщик… Ты ж у нас кремень…

— Зараза, поправь ему повязку на голове…

— Ага… Щас…

Голоса тянулись. Плыли. Один накладывался на другой.

— Держись…

Голос Саши.

— Держись…

Кто-то ещё.

Я не мог понять, кто. И это вдруг перестало быть важным.

Потому что он был рядом.

Я это знал.

Я попытался сказать что-то. Не получилось. Но это было уже не важно, ведь я понимал: брат рядом. Рядом, потому что мы стали частью друг друга за всю нашу жизнь. За две моих жизни.

Меня снова подняли.

Теперь это ощутилось как-то легче. Шаги стали ровнее. Качка — мягче.

Где-то впереди что-то щёлкнуло. Раздался звук металла о металл. Голоса стали дальше.

— Давай… сюда…

— Осторожно…

Меня передали. Руки сменились. Я это почувствовал. И в этот момент вдруг стало тихо. Не снаружи — внутри. Как будто всё отпустило. И боль. И тяжесть. Осталась только одна мысль. Чёткая. Упрямая:

«Надо за братом…»

Я за неё зацепился.

И всё остальное ушло.

— Ну и что можете сказать, товарищ старший сержант? — голос прозвучал глухо, словно из-за плотной, сбитой пелены. Я поморщился, чувствуя, как свет припекает лицо, лезет в глаза. От этого движения мне стало больновато.

— Да что говорить, товарищ майор? Рана оказалась неглубокой. Клинок под углом прошёл. Внутреннего кровотечения не было, а значит, и органы не задеты.

— А общее состояние?

— А общее… Ну что? Не сдох он, этот шурави. Но это пока что…

Я распахнул глаза. Одним махом принял сидячее положение, и тут же пришла боль. Она уколола бок, ныла в лице, руках, да, казалось, во всём теле.

Передо мной были люди. Двое. И оказались они не душманскими головарезами, как мне почудилось мгновение назад, а вполне даже… нашими солдатами. Вернее, одним солдатом и одним офицером.

Это был майор Искандаров и фельдшер Вася Чума. Оба уставились на меня удивлённо. Даже майор округлил глаза.

— Товарищ прапорщик, да вы чего? С дуба рухнули⁈ — тут же кинулся ко мне Чума, — лежите-лежите… Не то швы разойдутся!

Чума захлопотал вокруг, помог мне улечься на место.

Не сразу понял я, где нахожусь. Пока Чума укладывал мою голову на подушку и поправлял одеяло, я медленно сообразил, что нахожусь в офицерской землянке, на своей собственной койке.

— Покой вам нужен. Покой, — бухтел обычно молчаливый фельдшер, который сделался сейчас похожим на курицу-наседку, — сил вам надо набираться, товарищ прапорщик. А то скоро повязку менять. А это для вас будет то ещё… дельце. Если в сознании останетесь.

— Хватит, Вася, — с трудом проговорил я, расслабляя шею и укладывая голову, — я сам. Будь другом, не мельтеши перед глазами.

Собственный голос мне показался чужим. Каким-то хриплым. Потом дошло, что сел после того, как меня чуть дух не придушил.

Чума схватил судно со старыми, грязными от сукровицы повязками, попросился у Искандарова выйти, и убежал, когда тот разрешил. Разведчик, тем не менее, остался сидеть на табурете у моей койки.

— Ну как ты, Саня? — спросил он, немного помолчав.

— Потянет. Бывало и хуже.

Искандаров хмыкнул.

— М-да… Другого я от тебя и не ждал.

— Как… Как долго я лежал в отключке?

Искандаров, видимо, ожидал такого вопроса. Ожидал, потому что ответил не сразу. Вздохнул.

— Три дня.

Я удержался от того, чтобы выругаться. Только засопел вместо этого.

— Но ты цел, Саша, — проговорил он торопливо, как бы стараясь оправдаться за то, что меня ранили, — кости целы. Ранения не слишком тяжёлые. А остальное — вообще пустяки: ушибы, синяки, ссадины. Неделька, может, меньше, и будешь бегать.

Я не ответил.

Он тоже молчал. Потом улыбнулся:

— Лихо ты тех двух душман уложил. Один, раненый, в рукопашной. За такое тебе медаль полагается. А может, даже орден.

«Двух, — подумалось мне. — Почему двух? Сука… Значит ли это, что третий, которого я бил последним, ушёл? Ведь тех, первых, я бил наверняка».

Мысль эта неприятным вкусом чего-то медицинского отразилась на языке. Однако была и хорошая новость: соображать я потихоньку начинаю как раньше.

— Что… Что с остальными? — спросил я тут же. — Что было, пока я тут прохлаждался?

Искандаров отвёл взгляд. Поджал тонковатые смуглые губы. Вздохнул. И не ответил.

— Тебе нужно отдохнуть, Саша, — встал он с низкого табурета. — Давай я зайду к тебе позже. И тогда…

— Что… Агх… — стискивая зубы, приподнялся я на локте, — что с остальными, товарищ майор? Расскажите.

Глава 22

Я смотрел на него, не мигая. Искандаров отвёл взгляд. Взглянул куда-то в угол землянки, где стоял отдельный, офицерский умывальник и на гвозде висела чья-то плащ-палатка. Потом снова посмотрел на меня.

— Все твои живы, — сказал он. — В группе потерь нет.

У меня внутри слегка отпустило. Совсем чуть-чуть. Не до конца. До конца мне бы отпустило, только если бы я увидел их своими глазами — Горохова, Фокса, Клеща, остальных. Но и этого пока хватило.

— Ранены? — Спросил я.

— По мелочи. Ссадины, ушибы. У кого-то губа разбита, у кого-то морда опухла. После такой свалки это даже не ранения.

— А духи?

Он снова помедлил. Я уже начал понимать: каждый раз, когда он собирается что-то говорить, а перед тем делает паузу, когда подбирает слова, значит сейчас будет либо выхолощенная, мягкая правда, которая по его мнению подходил для ушей раненного. Либо и вовсе полуправда.

— Тех, за кем вы пошли после обстрела, выбили почти полностью, — проговорил Искандаров. — Ушли двое или трое. Не больше.

— Почти? — переспросил я.

— Я же сказал: ушли двое или трое.

— Вы в этом уверены?

Искандаров чуть заметно поморщился. Не нравится ему, что я цепляюсь к словам.

— Мне так сказали, — пожал он плечами, состроив, наконец, беззаботный вид. — Такой вывод сделал Чеботарев. По следам. По крови. По свидетельствам. По тому, что нашли в лесу и дальше по тропе.

— Кто добивал?

— Наши.

— Кто именно?

На этот раз он посмотрел мне прямо в глаза. Смотрел долго. Слишком долго для простого ответа.

— Тебе это сейчас зачем, Саша?

— Затем, что я спрашиваю, — ответил я. — А вы мне, видать, не всё рассказываете.

На скулах у него едва заметно напряглись мышцы. Не сильно. Чуть-чуть. Так бывает, когда человек внутренне уже начал злиться, но не хочет этого показывать.

— После того как над лесом увидели сигнальную ракету, Чеботарёв поднял людей, — сказал он. — Пошел сначала на сигнал, а потом на звук боя. Вышел прямо к рукопашной. Душманы, когда поняли, что вас стало больше, дрогнули и попытались вырваться из драки. На отходе нескольких постреляли.

Я некоторое время молчал. Слушал не только слова, но и то, как он их говорил.

— Чеботарёв сам пошёл? — спросил я.

— Сам.

— Не по приказу?

— Сам принял решение, — едва заметно кивнул Искандаров.

Я кивнул тоже. Осторожно, чтобы поберечь ноющие шею и горло.

Вот оно как. Значит, всё-таки собрался с силами. Всё-таки не опустился окончательно в своё болото. Нашел в себе силы драться. Ну что ж. Хоть что-то хорошее случилось той ночью.

— Градов, кстати, — без вопроса добавил майор, — считает, что именно его решительные действия помогли закончить рейд относительным успехом.

— Относительным, значит, — повторил я негромко.

— Так и есть, — мелко покивал Искандаров. — В конце концов… След основной группы вы не удержали. Часть ушла. В кишлаке была бойня. Ты сам три дня пластом. Какой уж тут безоговорочный успех?

Он говорил спокойно, но я слышал, что это не его собственные слова. Формулировки были штабные. Чужие. Он их будто взял готовыми и теперь выкладывал передо мной одну за другой. Слишком ровно. Слишком гладко.

Я провёл языком по пересохшим губам. Во рту стоял неприятный привкус — будто железо с горечью.