Солнце выползало из-за гор медленно, как-то нехотя. Столь же медленно зажигался и алый рассвет. Над нами же по небу все еще разливалась серая тьма, и в этом свете всё вокруг казалось чужим, ненастоящим — догорающий БТР, тела на дороге, съёжившиеся фигуры на обочине у колёс бронемашины.

Я сидел на броне нашего БТР, свесив ноги, и смотрел, как рядом с бронемашиной, у дувала, бойцы второго складывают тела в аккуратный рядок. Кто-то из них тащил плащ-палатки, чтобы накрыть мертвых. Кто-то просто стоял и смотрел. Разговаривали вполголоса, будто боялись разбудить погибших.

Зайцев появился неожиданно. Подошёл, встал рядом, опёрся рукой о броню. Лицо у него было серое, осунувшееся, под глазами залегли тени.

— Как ты? — спросил он негромко.

— Нормально, — ответил я.

— Губу разбил.

— Бывает.

Он помолчал, глядя туда, где у дороги застыла фигура Горохова. Тот сидел на камне, безоружный, понурый. Рядом с ним стояли Пихта и Штык — не то охраняли, не то просто не знали, куда себя деть.

— Придётся разбираться, Саня, — сказал Зайцев устало. — По-нормальному, по-уставному. Ты как, потянешь?

Я не ответил ему. Только спрыгнул с брони. Ноги приземления почти не почувствовали — всё тело затекло, будто налитое свинцом.

Он кивнул и пошёл к группе бойцов. Я двинулся следом.

— Егоров! — голос у Зайцева, хоть и усталый, а команду держал.

— Я!

— Бижоева ко мне!

— Есть!

Потом замбой обернулся к бойцам первого.

— Клещ, Пихта. Ко мне, быстро!

Бойцы зашевелились, загремели снаряжением. Бижоев подошёл первым — бледный, с трясущимися руками. Остановился в двух шагах, сглотнул.

— Т-товарищ лейтенант…

— Рассказывай, — Зайцев смотрел на него тяжело, без злости, но и без жалости. — Как было. Только правду.

Бижоев заговорил. Сначала сбивчиво, потом ровнее. Про переговоры, про условия, про то, как духи вышли без оружия. Про выстрел.

— Один был выстрел, товарищ лейтенант, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я слышал. С их стороны. Одиночный.

— А потом? — нахмурился лейтенант.

Бижоев оглянулся на бойцов. Сглотнул.

— А потом… Потом я сам не понял, как началось… То ли наши первыми открыли огонь… То ли они… Всё завертелось так… Что не понять… Короче…

Зайцев слушал, не перебивая. Потом, когда Бижоев просто замямлил что-то неразборчивое, Зайцев его остановил. Потёр собственные веки.

— Так, ясно… Свободен покамест.

Потом он кивнул Клещу.

— А ты чего скажешь?

Клещ мялся, переступал с ноги на ногу. Глаза его нервно забегали.

— Ну… стрельба началась, товарищ лейтенант. Я думал… думал, они нападают.

— Ты видел, чтобы они нападали?

— Не… не видел. Но стрельба же… Огонь же открыли!

— Хватит, — оборвал Зайцев. — Пихта?

Пихта молчал долго. Смотрел куда-то в сторону, на горы, которые уже начали розоветь в лучах восходящего солнца. Потом перевёл взгляд на Зайцева.

— Мы открыли огонь, — сказал он глухо. — Как-то само собой вышло. Виноват, товарищ лейтенант.

— Видел, кто из наших стал стрелять первым?

— Никак нет, — опустил Пихта глаза.

Зайцев выдохнул. Провёл ладонью по лицу — жест усталости, который я уже видел у него не раз.

— Понятно. Ладно. Свободны пока. Исполняйте ранее отданные приказания.

Бойцы разошлись. Бижоев, кажется, готов был прямо здесь упасть от напряжения. Клещ отводил глаза. Пихта остался стоять, как каменный.

Зайцев повернулся ко мне.

— М-да… Все всё видели, но ни черта они не скажут… Сука… — Он вздохнул. — Саня, а ты что скажешь?

— Скажу, что проводить следствие прямо сейчас — не лучшая затея.

Зайцев нахмурился.

— А что ты ещё прикажешь мне делать? Произошёл инцидент. Расстреляли пленных, потеряли языка… Да ещё и драка эта ваша… — Он сплюнул под сапоги. — Саня. Это серьёзно. Это трибуналом попахивает.

— Я знаю.

— А раз знаешь! Чего ж тогда молчишь⁈ Чего, солдатские замашки из тебя на курсах не выбили⁈ Стучать не хочешь⁈

— Командир, — вздохнул я и заглянул ему в глаза. — Что сделано, того не воротишь. Так или иначе, во всём том, что сегодня произошло, разберутся. И мы знаем, какой будет итог.

— Знаем, — Зайцев глянул на Горохова, сидевшего на камне, уронив голову.

— Ну вот. А чего тогда бойцов гонять лишний раз? Они сегодня ночью и так натерпелись. Пусть хоть чуть-чуть дух переведут, пока за них особый отдел не взялся.

Зайцев вздохнул.

— Горохов признался, что напал на тебя первым, — заметил он.

Я молчал. Замбой снова вздохнул. Как-то тяжелее. С горечью.

— Ты разве не понимаешь, — начал он, — что Горохов сейчас, на эмоциях, язык развязал? А потом, когда срок на горизонте замаячит, он по-другому запоёт. Станет брехать, что ты его избил. У него-то побои покруче твоих будут…

Я глянул на Горохова.

— Он детдомовец, — сказал я холодно. — Я скорее поверю, что он кого-нибудь убьёт по дурости, чем станет сдавать.

Зайцев как-то замялся. Переступая с ноги на ногу, опустил взгляд. Поджал губы. Потом сплюнул, выматерился вполголоса. И приказал:

— Казак, Мельник!

— Я!

— Я, товарищ лейтенант!

Бойцы, стоявшие у моего БТР, рядом со своим командиром Егоровым, обернулись. Обернулся и Егоров.

— Арестовать старшего сержанта Горохова до выяснения всех обстоятельств дела! — приказал Зайцев. — Исполнять немедленно!

Глава 5

БТРы вползли на территорию заставы, когда солнце уже совсем выбралось из-за гор. Потом заглушили двигатели.

Мы уехали из-под заброшенного кишлака не сразу. Сначала дождались другой группы, которую Чеботарев направил, чтобы обеспечить охранение и эвакуировать тела.

На обратном пути почти никто не разговаривал. Если и говорили, то редко и только по делу. Горохова везли под конвоем, в десантном отделении. Зайцев приказал отобрать у него оружие и, немного поразмыслив, не решился заковать его в наручники.

Клещ спрыгнул на пыльную землю заставы первым. Сделал пару шагов и почти сразу попросил у Мулы сигарету. Свои он выкурил уже давно. Шмалил одну за одной.

Пихта замер у колеса БТР и посмотрел куда-то в сторону гор. Руки у него висели плетьми, лицо ничего не выражало.

Штык и Кочубей стояли чуть поодаль, курили, жадно затягиваясь, и молчали.

Я спрыгнул с брони. Губа саднила, во рту всё ещё чувствовался привкус крови.

Чеботарев стоял у КПП. Не на плацу, не у машин — именно там, у спирали, будто ждал нас всё это время. Курил, смотрел в землю. Фуражку держал в руке, и ветер шевелил его слипшиеся от пота волосы.

Когда мы подошли, он поднял голову. Лицо начальника заставы казалось бледным, осунувшимся, под глазами мешки — такие, будто он не спал неделю. Взгляд мутный, тяжёлый. Он смотрел на нас и будто бы никого не видел. Взор его был направлен куда-то внутрь себя, в свои собственные мысли.

Зайцев было хотел ему отрапортовать, но Чеботарев махнул рукой. Жест получился какой-то вялый, совершенно обречённый.

Начальник заставы был в курсе всего, что произошло. Зайцев доложил ему о ситуации почти сразу после перестрелки.

— Конвой — всё, товарищ старший лейтенант, — несмотря на жест, заговорил Зайцев, чтобы изгнать возникшую между нами тяжёлую тишину. — Качалов и его люди. Плюс… — он запнулся, сглотнул, — язык погиб. Кишлак мы зачистили.

— Кем они были? — спросил Чеботарев тихо.

Зайцев поджал губы. Глянул на меня, словно бы не решаясь сообщать начальнику ещё и эту новость.

— Молодёжь из Чахи-Аб, — ответил я. — Обозлились на нас в тот раз, когда мы Стоуна поймали.

Чеботарев воспринял эту новость как-то совершенно безразлично. Лишь как-то автоматически покивал.

— Ну теперь всё, — констатировал он. — Это будет скандал. Местные нам не простят.

— Вина лежит не на нас, — торопливо заговорил Зайцев. — Когда мы ушли, ни единой живой души в кишлаке не пострадало. А они сожгли целое отделение.