— За перевалом. Два часа ходу. Там будет костер, еда, лекарства для раненого.

Юнус помолчал. Потом поднялся, отряхнул колени. Плечо стрельнуло болью, но он не подал виду.

— Мы пойдем, — сказал он. — Но сначала дай что-нибудь перевязать раненого.

Шер-Ага кивнул, сделал знак своим. Тот, с гранатометом, подошел к Ахмаду, опустился на корточки, достал из кармана советский ИПП. Фархад подскочил, забормотал что-то, помогая перевязать друга. Рашид остался стоять, глядя в землю.

Юнус подошел к мешку, нагнулся, поднял — тяжелый. Патроны, гранаты, еще что-то. Он сунул руку внутрь, нащупал жесткое, вытащил. В свете углей блеснула латунная гильза. Он повертел ее в пальцах, бросил обратно.

Шер-Ага стоял в стороне, смотрел, как возятся с Ахмадом, и ждал. Лицо его в красноватых отсветах костра казалось спокойным, даже равнодушным. Но глаза — глаза были острые, цепкие. Таким взглядом смотрят на то, что уже считают своим.

— Мы готовы, — сказал Юнус, когда Ахмада подняли, подхватили под руки.

Шер-Ага кивнул. Развернулся, пошел в темноту. Его люди двинулись следом. Юнус подхватил мешок, кивнул своим. Фархад и Рашид, помогая Ахмаду стоять, отправились следом.

Они двинулись вверх, туда, где в провале между скалами угадывалась тропа. Костер остался позади, угли догорали, и скоро темнота обложила их со всех сторон. Только звезды светили — холодные и будто бы чужие.

Юнус шел вторым, сразу за Шер-Агой. В руке он сжимал автомат. Патроны, которые дал этот человек, оттягивали плечо. Он думал о том, что делает. И знал — выбора нет. Совсем нет. Сейчас ему остается только одно — месть.

Впереди, где-то за перевалом, ждал лагерь. А за спиной, внизу, оставались ненавистные шурави. И тот русский, который вышел к ним из темноты, и солгал, чтобы убить.

Юнус сжал автомат крепче и пошел быстрее. Догнал Шер-Агу. Поравнялся с ним.

— Шер-Ага, — позвал он негромко.

— Что ты хочешь, молодой моджахеддин? — покровительственно взглянул на него Шер-Ага.

— Я хотел спросить, — Юнус нахмурился. Не выдержал взгляда его поблескивавших в темноте глаз. Отвел взгляд, — а вы уже решили, когда собираетесь напасть на них?

— Уже не терпится драться? — ухмыльнулся Шер-Ага.

Юнус замялся. С трудом, с очень большим трудом выдавил:

— Они убили моих друзей…

Шер-Ага вздохнул. Вздох этот показался Юнусу каким-то странным. Будто бы… не настоящим. Не искренним. Однако он решил не обращать на это внимание.

— Как и моих, молодой моджахеддин. — проговорил Шер-Ага. — Как и моих.

— Значит… У нас с вами общая беда?

— Как тебя зовут, молодой воин? — спросил Шер-Ага, свысока глянув на Юнуса.

— Юнус.

— Так и есть, Юнус, — кивнул гигант. — У нас общая беда.

— Так… И когда вы собираетесь… — несколько нерешительно заговорил Юнус.

— Очень скоро, молодой моджахед. Очень скоро, — перебил его Шер-Ага.

Глава 13

Когда в каптерку постучали, Хромов, рассматривавший свои скверно зашитые брюки, аж вздрогнул. Уставился на дверь. Я поднял голову.

Робкий, какой-то нерешительный стук раздался снова.

— Вот зараза… — вскочил Хромов и засуетился, быстро натягивая штаны.

— Подождите секунду, — сказал я пришедшему, затихшему за дверью.

Очень хотелось добавить что-то вроде: «товарищ Хромов не одет», но я сдержался. Только хмыкнул, глядя на то, как капитан КГБ скачет на одной ноге и придерживается за уголок стеллажа, чтобы не грохнуться на землю.

Когда Хромов принялся торопливо застегивать свой узкий ремень, я наконец громко сказал:

— Да, войдите.

Дверь медленно, со скрипом приоткрылась, и внутрь заглянул дежурный — молодой сержант из третьего отделения, по фамилии, кажется, Хабаровцев. Лицо у него было такое растерянное, будто он не знал, как сообщить новость. А когда он уставился на обдергивавшего китель Хромова, оно стало еще и каким-то испуганным.

— Товарищ прапорщик, вас на КП вызывают, — покашляв, проговорил дежурный.

Я отложил ручку, выпрямился, поднявшись от журнала учета, который заполнял. Спросил:

— Значит, допрашивать уже собрались, — я встал, глянул на Хромова. — Вот и кончилась ваша «вахта», товарищ капитан. Можете выдохнуть.

Хромов ничего не ответил. Только сплюнул. После того как его забодал баран, он вообще сделался совсем хмурый и неразговорчивый. Кажется, самолюбие комитетчика не выдержало приличного испытания бараном, и настроение Хромова совсем испортилось.

— Никак нет, товарищ прапорщик, — вдруг покачал головой Хабаровцев.

Я вопросительно уставился на сержанта.

— Я слыхал, речь, вроде как, про Диму Горохова идет, — опустил взгляд сержант, — кажись, вас по его делу зовут. Вы ж, насколько я понимаю, потерпевший. Так?

— Ну вот, наконец-то хоть кто-то из вашей шатии-братии получит по заслугам, — вдруг повеселел Хромов, усевшись на скамейку, чтобы спрятать жуткие швы в своем тылу. — Это ж тот, что с кулаками на тебя напал, так, Селихов?

— А вы, я смотрю, буквально кушать не можете, как хотите кого-нибудь из нас посадить, да? — холодно глянул я на Хромова.

Хромов хмыкнул.

— Мне, прапор, все равно кого сажать. Раз уж провинился — так будь добр понести заслуженное наказание, — Хромов встал, старательно поправил китель сзади, чтобы скрыть творящееся там безобразие. — А у вас на заставе много кто провинился. Вот щас и будет этот ваш балаган прекращать.

— Скажи, — обратился я к сержанту, — иду. Сейчас буду.

— Есть, — Хабаровцев взял под козырек, обернулся и вышел.

Я взял фуражку со стола. Надел. Глянул на Хромова, поправлявшего свой кепи.

— Не уж-то, — бросил я, направившись к выходу, — вас так баран расстроил, что вы теперь рады будете всех, кого сможете, под трибунал отправить?

Хромов приблизился. Заглянул мне в глаза. Я своих не отвел.

— Баран тут ни при чем, — сказал он без обиняков. — Этот ваш Горохов мне не нравится. Ваш начзаставы мне не нравится. И уж тем более мне не нравишься ты.

— И чем же мы вас так обидели, товарищ капитан? Тем, что вам вместо комфортного кабинета приходится пылиться тут, в Афгане?

— Нет, — он покачал головой. — Чеботарев — трус. Горохов — дурак. А ты…

Он сузил глаза.

— А ты наоборот, шибко умный, Селихов. Этим и не нравишься.

— Ну что ж, — иронично вздохнул я. — Тогда пойдемте. Не буду отнимать у вас время. А то не успеете искоренить из армии всех дураков, трусов и умников.

На плацу было пусто. Только часовой у КПП да пара бойцов у курилки — те, у кого сегодня выходной. Когда мы с Хромовым проходили по плацу, я кинул взгляд на баню. Там дежурил конвой. Внутри банной землянки ждал своей участи Горохов.

Я толкнул дверь КП.

Внутри было душно, как всегда. Лампы горели в полный накал, выхватывали из полумрака заваленный бумагами стол, пустую кружку, пепельницу с горой окурков. Градов сидел во главе, положив руки на столешницу, переплел пальцы.

Искандаров устроился в углу, листал какие-то бумаги, но я заметил, что он поглядывает на меня. Ветров с блокнотом пристроился у стены. Чеботарев сидел на табурете в стороне, сгорбленный, бледный, под глазами залегли тени. Он даже не поднял головы, когда я вошёл. Зайцев стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с каким-то новым, изучающим выражением.

Я взял под козырек.

— Прапорщик Селихов по вашему приказанию прибыл.

Градов кивнул на стул напротив.

— Присаживайтесь.

Я сел. Стул скрипнул под моим весом.

Градов начал без предисловий. Голос у него был сухой, официальный, будто он зачитывал приговор.

— Прапорщик Селихов, вы присутствуете при разбирательстве по факту дисциплинарного проступка старшего сержанта Горохова Д. В., выразившегося в нападении на младшего командира, а также в нарушении порядка ведения огня при задержании вооружённых лиц. Прошу вас изложить обстоятельства произошедшего.