Я повысил голос, чтоб все слышали.

— А потому, группа, слушай мою команду!

Они залегли в распадке, тесном и каменистом, будто нарочно выеденном водой между двумя гребнями. Сверху его почти не было видно. Только редкие кусты колючки торчали по краям, да серые валуны проглядывались во мгле, как кости давно мертвого зверя.

Юнус сидел на корточках у камня и тяжело дышал. В груди всё ещё колотилось после бегства. Ноги дрожали. Уже не от страха. От усталости.

Хотя шурави он боялся. Очень боялся. Он помнил, как умело они сражаются. Помнил, какой мощью располагает их оружие. Помнил ещё по Шинкараю. Помнил, хотя никогда бы в жизни не признался в собственном страхе ни себе, ни кому бы то ни было ещё.

Плечо у него ныло. Ныло неприятно, тупо. Упал, когда им приказано было уходить. Торопился скрыться.

Рядом, опираясь спиной о склон, сидел Рашид. Лицо у него было серое, губы пересохли. Он то и дело облизывал их, но это не помогало.

Фархад лежал ничком, уткнувшись лбом в согнутую руку, и дышал так шумно, будто всё ещё взбирался на гору. Чуть поодаль, под другим камнем, расселись люди Шера-Аги. Они отдыхали не вместе с Юнусом и его людьми. Сидели отдельно. Как хозяева, вынужденные терпеть рядом с собой чужих собак.

Юнус это заметил сразу, ещё в лагере. Замечал и теперь. Люди Шера не говорили с ними без нужды. Не шутили. Не делились едой. Смотрели коротко, исподлобья, будто оценивали, сколько ещё времени можно терпеть это навязанное соседство. Один из них, рыжебородый, с перебитым носом, вообще сплюнул в сторону Юнуса, когда проходил мимо. И не скрывал, что сделал это нарочно.

— Повезло, — тихо сказал Рашид, не глядя ни на кого. — Шурави не пошли за нами сразу.

Фархад приподнял голову.

— Может, и не пойдут, — проговорил он с надеждой, которой сам, кажется, не верил. — Им сейчас не до нас. Они пост потеряли, потом обстрел… Может, сидят там, как крысы, и дрожат.

Юнус поднял на него глаза. Смотрел долго и холодно.

— Шурави не дрожат, — сказал он хрипло. — Они запоминают. А потом приходят.

Фархад отвёл взгляд. Пальцы его шарили по земле, перебирали мелкие камушки, как чётки. Рашид молчал, но по тому, как ходили желваки у него под скулами, Юнус видел — тот тоже не обманывается.

Сверху, далеко, за гребнем, бухнуло что-то тяжёлое. Глухо, как кулак по сырому мясу. Ещё одна мина легла где-то на старой позиции. Потом ещё. Шурави всё-таки работали по склону, добивая то место, откуда по ним стреляли люди Шера-Аги меньше двадцати минут назад. Поздно. Шер-Ага увёл своих сразу. Бросил миномёты, бросил всё, что не унести на горбу быстро. И ушёл. Будто знал заранее, сколько у него будет времени.

Юнус стиснул зубы.

— Всё равно повезло, — упрямо пробормотал Фархад. — Если бы они пошли сразу, нам бы пришлось драться.

— А ты хотел? — спросил Юнус.

Фархад не ответил. Только сглотнул и отвернулся.

Жажда сушила рот. Язык прилипал к нёбу. Юнус провёл им по потрескавшейся губе и почувствовал вкус соли и пыли. Воды хотелось так сильно, что от одного воспоминания о фляге свело челюсть. Под языком принялась скапливаться слюна.

Он потянулся было назад, нащупать ремень, и тут же понял — ничего нет. Его фляга осталась ещё у старой стоянки, куда Шер-Ага пришёл за ними. У Рашида была своя, но пустая. У Фархада — одна на троих. Вернее, должна была быть.

— Дай воды, — сказал Юнус, не повышая голоса.

Фархад замер. Потом неловко перевернулся на бок, полез к ремню. Пошарил. Ещё раз. Лицо его медленно изменилось. Вытянулось. Побелело под слоем пыли.

— Я… — начал он.

Юнус уже понял.

— Потерял? — спросил он тихо.

Фархад кивнул. Не сразу. Будто шея у него одеревенела.

— Наверное, когда бежали… Я… Я не заметил…

Рашид тихо пробормотал себе под нос мерзкое проклятье.

Фархад втянул голову в плечи. Втянул так, будто ожидал удара. Или ругани. Но Юнус не стал ни бить, ни кричать. Только устало выдохнул через нос.

— Сиди, — сказал он. — Я возьму у Шера.

Фархад было дёрнулся.

— Не ходи, — шепнул он. — Они… смотрят.

Юнус и сам это знал. Но жажда уже царапала горло так, что стало всё равно.

Он поднялся. Колени на миг подломились, пришлось упереться ладонью о камень. Плечо тут же стрельнуло болью. Он зажмурился. Переждал. Потом выпрямился и пошёл.

Шёл медленно. Не потому, что хотел подкрасться. Просто быстро не получалось. Ноги налились свинцом. Паколь, мокрый от пота и сырого тумана, сидел неудобно. Давил на лоб. Казался лишним, как и автомат, как и весь этот холодный, грязный мир вокруг. Он обошёл валун, спустился на пару шагов ниже и услышал голоса.

Шер-Ага сидел под выступом скалы на расстеленном одеяле. Рядом с ним на корточках устроился один из его людей — сухощавый, жилистый, с вытянутым, словно лошадиным, лицом и реденькой, но длинной бородой. Юнус его не знал. Тот говорил быстро, вполголоса. Шер слушал, щуря глаза, и время от времени коротко кивал.

Юнус уже хотел окликнуть их, но шаг сам собой замедлился. Потом и вовсе остановился. В голосе незнакомца было что-то такое, от чего внутри у Юнуса стало холодно.

— … если американец выкинет что-нибудь снова, — сказал тот, — Махди всё равно заплатит. Он сам обещал. Хоть за женщин, хоть за мальчишек. Сказал — любого товара возьмёт, лишь бы быстро.

Шер-Ага хмыкнул. Низко, довольно.

— Ему теперь деваться некуда, Бахтиёр. Американец убил нашего на глазах у Махди. Прямо при всех. Убил, пока хозяин стоял рядом и ничего не делал. После такого либо платишь, либо ссоришься. А Махди ссориться не хочет. И желает сохранить лицо. Умный жирный боров.

— Странно, что наш главный согласился на его условия, — с некоторым сомнением проговорил моджахед, названный Бахтиёром. — Странно, что не приказал просто прирезать жирдяя. Людей у него мало.

— Карим-баша умный человек, — сказал Шер-Ага. — Аллах наградил его недюжинной мудростью. Он понимает, что так или иначе, с Махди придётся торговать. И Махди тоже понимает, что от нас ему никуда не деться. Купить плохих рабов по цене отменных — приемлемый выход для всех.

Юнус замер. Даже дышать перестал.

Бахтиёр наклонился ближе.

— А если в кишлаке успеют поднять шум? Там же не все старики с женщинами и детьми. Мужчин тоже немало.

Шер-Ага махнул рукой.

— Потому и был обстрел. Пока шурави таращатся на свои холмы и считают мины, наши уже внизу. Кто дёрнется — того прирежут. Кого успеют — свяжут. Потом пригоним в лагерь. Оттуда — к Махди.

У Юнуса что-то тяжёлое шевельнулось в животе. Сначала он даже не понял, что именно почувствовал. Не страх. Не ярость. Что-то гуще. Темнее. Будто внутри него медленно разворачивалась огромная, липкая змея.

И вместе с этим чувством приходило понимание. Никакого джихада во имя Аллаха здесь нет. Нет желания выгнать шурави из этих мест. Есть лишь одно стремление — поправить свои дела за счёт жизней тех, кто живёт в Чахи-Абе.

Юнус не понимал, о каком американце идёт речь. Не знал он и кто такой Махди. Понимал лишь то, что его дому грозит опасность. Опасность от таких же мусульман, как и он сам. А ещё — что его обманули. Снова.

— А эти? — спросил Бахтиёр. — Молодые. Твои новые моджахеды.

Шер-Ага тихо засмеялся. Так смеются, когда говорят о глупом ребёнке или об осле, который сам сунул голову в ярмо.

— Эти уже никуда не денутся, — сказал он. — Особенно их главный. Как его… Юнус. Слепой щенок. Думает, идёт мстить за друзей. Пусть думает. Пока ему полезно.

Бахтиёр усмехнулся тоже.

— Если узнает?

— Не узнает, — отрезал Шер. — А если даже узнает, то что он сделает? Куда денется? К шурави побежит? Или в свой кишлак? Что так, что иначе, он будет не жилец. К тому же…

— М-м-м? — вопросительно промычал Бахтиёр, когда Шер-Ага замолчал на мгновение.

— К тому же я думаю, что, даже узнай он о чём-то, ему просто не хватит духу что-то сделать. Посмотри на него, Бахтиёр. Он и его мальчишки — что овцы в загоне. Безмолвные и послушные. А такие люди нам тоже нужны.