— Переверни его… аккуратно…

— Ай… Сука…

— Да аккуратно, ты, мля!

Призраки тронули меня. Или… Это были не призраки. Я не понимал.

Взяли сначала за плечо. Потом постарались приподнять голову. И тут в бок ударило.

Не резко — глубоко. Как будто внутри что-то сдвинули не туда, куда надо. Я дёрнулся, но дёрнуться-то толком и не смог — тело не слушалось. Только где-то внутри сжалось всё, и воздух сам собой вышел сквозь зубы.

— Тихо… тихо…

— Он реагирует, товарищ капитан! Видите? Реагирует!

— Вижу-вижу. Горохов, перевязка есть? Быстрей-быстрей. Товарищ старший лейтенант! Прапорщик Селихов ранен! Помощь нужна, срочно!

— Бок… смотри бок… — шептал кто-то совсем рядом. Голос тихий, хрипловатый. Какой-то шелестящий, как у бойца с позывным Фокс, которого я знал когда-то давно. В прошлой моей жизни.

— Сука… Вижу. Кровь еще сочится, надо тампонировать…

Я попытался вдохнуть. Не вышло.

Вместо воздуха в грудь вошла боль.

Мысль мелькнула — короткая, чужая: «живой».

И тут же ушла.

Пыль стояла столбом.

Сухая, тёплая, по-кубански летняя. Она липла к лицу и губам.

Я уже дрался. Сам не помню, из-за чего. Кто-то что-то сказал, кто-то кого-то толкнул — и понеслось. Кулаки, крики, чумазые, мальчишеские лица вокруг. Лица злые, оскаленные, как у щенков-подростков, устроивших свару.

Я ударил одного. Он отшатнулся. Второй полез сбоку.

Саша стоял чуть в стороне. Я видел его краем глаза — он не лез. Смотрел ровно так же, как и всегда, когда вокруг меня завертится. А вертелось часто. В школе было много мальчишек с характером.

— Не лезь, — сказал я ему, кажется. А может быть, просто подумал, чтобы он не лез.

А потом кто-то меня схватил сзади, и я пошатнулся. И в этот момент Саша двинулся.

Без крика. Без слов. Просто влетел в эту кучу, как будто его туда втянули.

И сразу стало легче.

Потому что мы были вдвоём.

— Держи его, Клещ… да держи ты, мля! Видишь? Вырывается!..

— Да держу-держу… От зараза… Едва живой, а всё равно упирается… От прапор, харя твердолобая…

— Упирается, значит выживет.

— А куда ему деваться?

— Кровь… твою мать… Крови сколько…

Меня перевернули.

Я понял это не сразу — боль пришла раньше. В боку словно расковыряли всё заново. Горячо стало. Слишком горячо.

Я открыл рот. Не чтобы закричать — просто потому что иначе не получалось. Воздуха всё так же не было.

— Тихо… тихо…

— Живой он… держится… Пихта, глаз у него хоть цел? Глянь.

— Дайте чем подсветить.

На миг я почувствовал чьи-то холодные пальцы на лице. Потом, сквозь непроглядную тьму проступило пятно света. Оно появилось на пару мгновений и так же быстро исчезло.

— Цел, нормально всё. Но шрам, кажись, останется.

— Да бог с ним… Со шрамом…

— От сука… Ты посмотри на этих духов… — сказал кто-то и осекся. — Это он их один? Ножом?

— Не отвлекайся, Клещ. Дай еще ИПП.

Мы сидели на корточках за сараем.

Тени уже длинные, вечер.

У меня губа разбита, кровь подсохла. У Саши — нос. Он всё время смешно шмыгал им, пытаясь избавиться от запёкшейся в носу крови. Морщился.

— Это ты начал, — сказал он. — Ну зачем ты к Ливанову полез? Что, не знаешь, какой он, этот Ливанов?

— Да иди ты… — ответил я.

Он посмотрел на меня, потом отвернулся.

Из-за угла вышел наш дед. Вышел так, будто нас и искал. И увидел обоих. Побитых. И как заорет, мол, опять я за своё. Опять мол, побил соседского мальчишку Ваню Ливанова. Мол, родители уважаемые люди в станице, а я себя как шантропа веду. Не чета младшему брату, который молодец и отличник. А я, вы посмотрите, и его в свои делишки втягиваю.

Я уже открыл рот, чтобы оправдаться, по-мальчишески. Перед человеком, которого знал, любил и уважал.

Саша ответил ему раньше:

— Это я всё начал, деда. А Пашка… Пашка на них из-за меня полез. Чтобы заступиться.

Я повернулся к нему. Посмотрел полными удивления глазами. А Сашка на меня не смотрел. Он просто сказал это — и всё.

Дед начал ругать нас обоих.

А мне вдруг стало… спокойно. Как будто так и должно быть.

— Поднимай… Поднимай давай, только аккуратно…

— Падла, кажись, рана у него опять открылась…

— Потом. Сейчас, на раз… два…

Меня подняли.

Мир качнулся. Не вверх — в сторону. Потом ещё. Я не понял, где верх, где низ. Понял только то, что меня несут.

Чьи-то плечи у меня подмышками. Руки под ногами.

Каждый шаг отдавался в боку. Но не болью, а какой-то странной тяжестью. Как будто внутри что-то болталось и тянуло вниз.

— Держится?

— Держится-держится…

— Всё равно… Быстрее надо…

Я услышал голос. Знакомый.

Фокс? Или… нет…

— Не гони… уронишь ещё…

Горохов?

Или Саша?

Я попытался открыть глаза. Не вышло.

Только темнота чуть посветлела — и снова вернулась.

— Я не пойду, Паш, — сказал он. — Уеду я!

— Пойдёшь, — ответил я. — Ты мужик или кто⁈ Значит, пойдёшь!

Мы стояли друг напротив друга. Уже не дети. Уже почти взрослые.

— Не пойду!

— Баран ты, Сашка! — разозлился я на брата, — все ходят, а ты нет⁈ И кем ты станешь⁈ Отбросом⁈ Уклонистом⁈ Кем⁈ Мать с отцом опозоришь⁈

Он молчал.

— Или ты боишься, что убьют⁈ — давил я.

— Ничего я не боюсь! Просто… Просто она не хочет, чтобы я шёл… Понимаешь⁈ Она хочет, чтоб я с ней поехал в Ленинград!

— Да кто она такая, чтобы за тебя решать⁈ Шлендра городская, вот кто!

— Молчи, Паша, — притих он. Глаза его наполнились злостью. Стали такими, какими он на меня еще ни разу не смотрел.

— Ты думаешь, самый умный? — спросил он. — Думаешь, что по-другому никак? Только в армию, а потом в колхоз⁈

— Я думаю, что надо, — сказал я. — Просто надо и всё.

Он сжал зубы. Я видел, как у него ходят желваки под скулами.

— Ты всегда так, — проговорил он сначала тихо, но с каждым словом голос его всё креп и креп, переходя в крик. — Решаешь всё за нас. Будто я и не человек вовсе… А будто палец твой лишний! И всё!

— А ты всегда… — начал я и замолчал.

Он ждал.

Я махнул рукой. Развернулся и ушёл.

Он остался стоять. Не пошёл за мной.

И в этот момент мне стало холодно. Как будто я один остался.

— Стой… стой… остановись…

— Чего?

— Перевязку поправить надо…

Меня опустили. Земля встретила жёстко. В лопатки уперлись камни. Я почувствовал их через одежду. Каждую неровность.

Кто-то полез к боку.

Я не хотел, чтобы рану трогали. Хотел оттолкнуть его, но не смог. Рука сделалась такой тяжелой, будто была отлита из чугуна.

Когда он коснулся — стало светло. На мгновение. Белым светом.

Потом снова темно.

— Скверно выглядит…

— Я вижу… Но непонятно, глубоко ли.

— Пережмём посильней… давай…

— Держись… — сказал кто-то.

Голос был близко. Очень. Я попытался повернуть голову. Не получилось. Но я узнал этот голос. Он принадлежал Саше.

Мы стояли у дороги. Конец лета, вечер. Уже прохладно.

Он молчал. Я тоже. Потом он протянул мне сигарету. Я взял. Не глядя. Он зажёг спичку. Мы прикурили от неё по очереди. Затянулись.

Дым был горький. Но почему-то правильный.

Я спросил:

— Проводил?

Саша не ответил сразу. Помолчал несколько мгновений.

— Она от меня с Мишей Горбачем гуляла.

Я затянулся. Выпустил вонючий дым. Сплюнул.

— Бывает.

Он помедлил еще немного. Потом спросил:

— Ты за мной пришёл?

— Мгм.

— Паш… — замялся он, — я хотел…

— Та ладно.

Саша ничего не сказал. Вздохнул.

Я щёлкнул бычком.

— Пойдём домой. Мать переживает.

Он кивнул.

И всё стало как раньше.