— Сядь, — Барн даже не обернулся. — Твое дело по воробьям копьями стрелять.

Дул он долго, зола летела в лицо, лучина занялась с третьего раза. Дрова отдельная песня, охапка просит обеих рук, вот и носишь по полену, два полена, два похода. Гарт сидел на лавке, вцепившись в собственные колени, и по его лицу читалось, чего ему стоит это сидение.

С курицей вышло веселее, тушку натереть солью, а она, зараза, скользкая и ездит по столу, ловишь ее ладонью, она выворачивается, соль летит мимо. Барн прижал ее культей через рукав, культя такого обращения не одобрила, зато тушка смирилась.

Дальше ноги, их надо бы стянуть бечевкой, иначе в горшок не влезут, и тут вышел затык, узел одной рукой не вяжется, хоть ты тресни. Он, кровельщик, вязавший обвязку на коньке не глядя и в рукавицах, стоял над куриными ногами и не мог осилить простую петлю. Гарт подошел без слов, придержал пальцем перехлест, и Барн так же без слов затянул. Благодарить не стал, обойдется, а то еще зазнается.

Хлеб пошел следом, и ломать каравай без второй руки тоже представление то еще, прижимаешь его локтем к столешнице и пилишь ножом на себя, ломти выходят косые, крошки веером. Гарт покосился на эту геометрию, но смолчал, учится помаленьку.

А вот ухват Барн отдал без боя. Горшок с курицей и двумя руками не всякий ловко в печь задвинет, ронять же завтрак из гордости это уже не гордость, а дурь. Гарт орудовал с редкой торжественностью, и Барн не удержался.

— Наводчик и ухватчик. — буркнул он.

— Два ремесла, — согласился брат. — Человек я разносторонний.

Пока курица доходила, умылись друг за другом из кадки, Гарт скинул кольчугу и стал на полголовы меньше. По избе пополз такой дух, что разговаривать стало некогда. Ели молча и неторопливо, курица удалась, пальцы блестели, свежий ломоть в руке, чего тут еще желать. Гарт после смены был бледноват, жевал размеренно и глядел в стол, изредка перебрасывались парой слов.

— Соли пожалел?

— Бери да соли, вон стоит.

— И посолю.

— Кстати, — брат обглодал ножку и качнул ею в сторону частокола. — Рей этот всю ночь осиной башкой клацал. На стене слышно, клац да клац, до третьих петухов. Страшно жить в этой деревне, скажу тебе. Понимаю, почему староста ему землю там, за стеной выделил, — он усмехнулся и потянулся за добавкой. — Не знаю, правда, чего он там мудрит опять.

— Осиной башкой? — Барн отложил ломоть.

— Ну а чем еще. — усмехнулся Гарт, — Башка осиная, здоровенная, мужики днем видели. Пощелкает, поорет что-то радостное, и опять за свое. Караульные у ямы поначалу вздрагивали, к утру привыкли.

Барн дожевал через силу, вкус у курицы куда-то делся. Мерки, стало быть, мерками, а ночью Рею подвернулась игрушка позанятнее, осиная башка какая-то, и про руку-палку он забыл. Оно и понятно, у него таких затей по десятку на дню, где тут упомнить всякую мелочь. Зря ждал, получается, и обиднее всего, что сам же себе вчера наказывал не ждать.

Додумать эту мысль не дали, в дверь кто-то постучал чем-то твердым. Братья переглянулись и одинаково пожали плечами, гостей с утра не ждал ни один.

— Да сиди, ноги-то на месте, — Барн поднялся первым.

— Я спать тогда, — Гарт махнул рукой и поплелся за перегородку. — Если это Гульвин, скажи, чтоб в задницу шел. Пока не вернет мне пять медяков, больше занимать не буду! — последнее донеслось уже из кровати, и на том брат иссяк.

Барн отодвинул засов и опешил. На пороге стоял Рей, глаза красные, ночевал, похоже, на прошлой неделе, улыбка между тем во все лицо. А в руках у него желто-черная глянцевая приблуда, и на конце ее насажена осиная башка, жвала на которой шевелились сами собой.

— Хых! — Рей расцвел еще шире. — Гля че могу!

Он поднес башку к двери, жвала разошлись и сомкнулись на дверной скобе. Хрустнуло, скоба распалась надвое, и кусок дерева полетел под ноги.

— Ой… — Рей высунул руку из приблуды и почесал затылок. — Не ссы, починю. Хотя не, не буду. Ты починишь!

Возразить Барн не успел, он еще скобу разглядывал, а Рей уже развернул его за плечо, приложил свою жуть к культе и зашнуровал манжету в четыре движения, явно репетировал. По длине подошло тютелька в тютельку, вот, значит, зачем были узелки.

Изнутри к коже прильнула прохладная чешуя и сразу же мягко вцепилась в культю, будто тысяча крохотных репьев ухватилась разом. Не давит, не жмет, шнуровка едва натянута, а держится будь здоров. Культя, которая ноет от любого прикосновения, эту хватку почему-то стерпела молча, и еще Барн вдруг ощутил забытое, с этой стороны у тела снова был вес. Сидела вся эта страсть ладно, спору нет, только осиная башка на месте кисти смущала, с таким соседством еще предстояло сжиться.

— Ну? Чего встал? — Рей ткнул пальцем в осиную башку. — Сожми кулак!

— Что? — Барн моргнул. — В смысле?.. А, шутишь. Понял, — он вздохнул. — Кулака-то нет.

— Да какой шучу? Я спать хочу! Кулак сжимай, иначе не поймешь.

— Да какой кулак⁈ — злость поднялась искренняя, от самого живота. — Знаешь ведь, что нет у меня! И между прочим, очень обидно!

— А? Чего орете? — из-за перегородки вылетел Гарт, в одних подштанниках, зато с копьем наперевес. — Треск слышал, чего тут делаете? — тут взгляд его зацепился за перекушенную скобу, а следом и за братову обновку, за кусачки эти вместо руки. — Нахрена сломал?

— Да какой сломал? — Барн вскинулся и взмахнул рукой, той, что с башкой, мышцы в культе напряглись сами.

Клац!

Наконечник вместе с куском древка отделился от копья и стукнул об пол. Стало тихо, и в этой тишине все трое разглядывали казенное оружие, которое сделалось чуть короче.

— Это он, — Рей кивнул на Барна и предал товарища мгновенно. — Говорил же, кулак сожми. Вот, теперь понял?

До Барна наконец дошло. Он стоял и сжимал кулак, которого нет, разжимал его и сжимал заново, а жвала на конце руки покорно смыкались и расходились, раз за разом, без осечки. Под манжетой тянуло, мышцы ходили, и рука, какая она теперь ни есть, снова работала! Остановиться не выходило, да он не сильно и старался.

Гарт на всякий случай опустил то, что осталось от копья, и отступил к перегородке.

— Так, смотри сюда, объясняю один раз, — Рей поднял с крыльца мешок и вытряхнул его на стол. — Это насадки. Молот, крюк. Шпатель тоже тут, как обещал, главным штукатуром все-таки будешь. Носоковырятель позже принесу, не успел…

Он взялся за осиную башку, крутанул, и башка осталась у него в ладони, а из протеза выглянула гладкая деревяшка, обточенная под быструю смену. Нацепил крюк, дожал, снял, вернул башку на место и заставил Барна повторять, пока не пошло без заминки, благо хитрость там из одного движения.

— Теперь про кормежку, — Рей постучал ногтем по пластинке сбоку. — Пока она сытая, я ее напитал Основой под завязку, на первые дни хватит за глаза. Дальше заряжать будем от моей линии, дотяну ее до вашего дома и покажу, чего куда совать. В ноль лучше не гоняй, башка наполовину живая, оголодает и сдохнет, а больше тебе знать ничего и не надо.

Была там речь и про какие-то волоски, и про то, чего с протезом делать не стоит, только Барн уже поплыл, слова шли густо, а смысл за ними не поспевал. Он кивал, шевелил жвалами и от греха держал их подальше от стола.

— В общем, как-то так, — подытожил Рей и повернул к выходу. — А я спать.

Дверь за ним закрылась, братья застыли посреди комнаты и испуганно смотрели на осиную башку, а та поблескивала жвалами и, кажется, смотрела в ответ.

Дверь тут же распахнулась снова.

— А, точно! Съемник! — Рей выудил из кармана кожаную пластинку. — Дергать бесполезно, чешуйки держат как родные, оторвешь только вместе с кожей. Либо подковыриваешь их по одной, пока не сомлеешь, либо вот так.

Он подсунул пластинку под край манжеты и пошерудил по кругу, чешуйки одна за другой перецеплялись на кожу и отпускали культю, пока манжета не обмякла. После чего Рей, не дав никому опомниться, зашнуровал ее обратно.

— Днем не снимай, пусть рука прирастает. Всё, теперь точно спать.