Вы нас провоцируете — мы ведёмся. Меряться письками с женщиной глупо и в переносном смысле. Поэтому вместо традиционной поездной роли профессора математики я выбрал имидж скромного программиста. Лично мне вообще говорить не хотелось, но сидеть в холоде и тупо составлять на лэптопе скучные документы не хотелось ещё сильнее, а больше у меня ничего с собой не было. Лэптоп был новый, никаких игр или фильмов не успел закачать. Было неуютно, и разговор как-то отвлекал. Она представилась как Наталья Павловна.
Наталья Павловна у меня ассоциируется с героиней пушкинского «Графа Нулина», которая читала описанный в поэме нравоучительный роман. Разве что у Пушкина Наталья Павловна раза этак в два, если не больше, моложе. Но поначалу попутчица всем видом давала понять, что она тоже «без романтических затей». Разговор, начавшийся с воспоминаний, когда и где ещё приходилось провести столько времени на морозе, перешёл к рассказу о себе. Точнее, о ней. Она вошла в роль доминирующей рассказчицы, и — понеслось…
От природы и погоды Наталья Павловна плавно перешла к отпуску и путешествиям и где-то с полчаса перечисляла, где побывала и какое на неё это произвело впечатление. А на меня в свою очередь должны были произвести впечатление названия пятизвёздочных отелей. Я делал вид, что так оно и есть. Роль благодарного слушателя наименее энергозатратная. Из сильно стучащего промёрзлого вагона — видимо, от увеличившегося просвета из-за сжавшихся от низкой температуры рельсов — спасения, как с подводной лодки, не предвиделось.
Речь у неё была сложная и культурная. И немного пафосно-образная, украшенная книжными фразеологическими оборотами. Именно оборотами, а не цитатами из произведений.
Мы поговорили о Средней Азии, а потом стали обсуждать гаремы. А через гаремы вышли на тему сексуального рабства. Мне почему-то показалось, что мы на эту тему неизбежно бы и так вышли. Как говорится, чуйка какая-то. И то, что она сама затронула этот аспект, — сигнал для психоаналитика. Впрочем, из меня такой же психоаналитик, как и математик. Однако после пары довольно смелых фраз Наталья Павловна резко сменила тематику и стала рассказывать про своих выдающихся разнополых детей, которые уже стали совсем взрослыми, но, видимо, расписываемые ею таланты пока не сумели проявить. Пока имеют интерес ко всему, что можно после её походов в магазин и кулинарных усилий раздобыть на кухне, а больше ни к чему, поскольку оно, скучное семейное бытие, выпадает из их системы ценностей.
Час назад она меня не знала — и вот уже заваливает подробностями своей семейной жизни. Поезд — особый купейный и плацкартный пласт национальной культуры. С тобой случайный, но абсолютно реальный человек; видишь его глаза, следишь за реакцией. Правда и вымысел однозначны. Tabula rasa — чистый лист. Он ничего не знает о тебе и знать будет только то, что ты сообщишь. Вообще-то идеальный момент для того, чтобы получить нейтральную стороннюю оценку волнующей тебя проблемы. Твой случайный эксперт вынырнул из небытия и туда же канет.
Между тем Наталья Павловна перешла «к театру и искусству вообще», как она выразилась. Информация её была для меня трудна, я практически не хожу в театры. Тяжеловесные культурные нарративы, пришибающие, как блины от штанги, такого культурного дилетанта, как я. Вспоминая мои впечатления от неё к тому моменту, просто уверен, что для Натальи Павловны «не её» была бы сама мысль почитать сборник рассказов, похожий на этот. Она даже не из того типа, как некоторые интерактивные читательницы, чья жизнь не стремится ни к какому экстриму и которые в настоящее время читают лишь из любопытства. Много таких. «Сама никогда не отважусь, но что там такое кто-то насочинял?»
Наталья Павловна, как выяснилось, верхом допустимого разврата считает Мопассана.
Вот такая на первый взгляд дама. Прекрасно образована и эстетически продвинута. Даёт образование сыну и дочери и успешно их воспитывает. В общем, некогда соцреализмом ставилась неукоснительная цель лепить образ положительного героя, мотивированного чем-то высокоморальным. И хорошо ещё, если подобный герой вызывал у тех поколений ощущение чего-то неземного и вялый интерес. Чаще — скука до оскомины и раздражение от отсутствия реализма в социалистическом реализме. Но вот Наталья Павловна сгодилась бы на роль такой героини. Таким образом, можно и здесь сэкономить время на её описание. Рассказ интерактивный, значит, подставляем имеющийся образ положительной социалистической героини. Как написал бы Виль Липатов гендерсвап на свою социалистическую нетленку: «И это всё о ней…»
А потом от утончённых оценок произведений сценического искусства Наталья Павловна опять вернулась к своим исключительным детям. Про этапы их утончённого развития было доложено с гордостью, в особенности о попытках привить потребность «к театру и к искусству вообще». Дети у неё смотрели все значимые постановки и приучены были читать в день не менее часа или ста страниц, что для нынешнего поколения редкость, а порой и безысходная тоска. Я под её трёп чуть не задремал сидя, укутавшись двумя одеялами, а Наталья Павловна методично расписывала подробности. Она даже сама читала им вслух невозможную к потреблению нынешним молодым поколением классическую литературу.
Желая окончательно окружить своих чад ореолом исключительности, произнесла: «Ну вот, к примеру, читала я им вслух “Метаморфозы” Овидия, когда им было лет десять». Я скорбно представил мучения современных десятилетних детей, которых заставляют слушать «Метаморфозы» Овидия. Но темка оказалась удачная. С этим Овидием у меня имелись собственные давние счёты, была одна история, и я её ввернул.
Когда-то, будучи не знакомым с Овидием подростком, прочёл в какой-то художественной книге цитату первой строчки «Метаморфоз», данную по-латыни. Издание старое, за переводом предлагалось пожаловать в комментарии. Мне было лень листать, и я решил догадаться, рассматривая латинское предложение: «In nova fert animus mutatas dicere formas corpora…»
Современный человек владеет латинскими корнями и в какой-то степени английским, и я быстро прикинул: «Новый или снова… какой-то глагол… оживлять, анимировать… меняющийся… желанный… формы… тела». Вообще-то, как выяснилось, animus означает «дух», а не оживлять, а dicere означает «говорить». Но я тогда каким-то образом слово «дух» в контексте учуял и перевёл: «И вновь мой изменчивый дух воспевает желанные формы тел». Значительно позже я узнал, что фраза весьма знаменита. Многие авторы любят её цитировать к месту и не к месту. Перевод такой: «Ныне хочу рассказать про тела, превращённые в формы новые».
Короче, посыл для Натальи Павловны был такой: ежели о высоких материях, то мы тоже могём. Я всё ей так и рассказал, как написал выше, и это почему-то нас неожиданно сблизило. Иногда доверие возникает спонтанно. Чтобы такое произошло, необходимо наличие какого-то неочевидного катализатора. В данном случае выбранный образ программиста-информатика, который почитывает на досуге Овидия, был для неё каким-то маркёром, и она вдруг решила поделиться чем-то очень личным.
Я потом ещё думал о пользе латыни: ведь произошёл случай, аналогичный воспоминаниям Остапом Бендером о латинских исключениях в религиозном споре с представителями польского католического духовенства. В том споре Бендер, как известно, одержал победу. Казалось бы, наличие подобной информации явно ничего не давало, но, как выясняется, иногда и латынь рулит.
Вдруг Наталья Павловна ни с того ни с сего сообщила, что возвращается сейчас от любовника к семье в Москву. Любовник сам бывший москвич, но повздорил с роднёй и живёт в квартире бабки. Совершенно неожиданное признание; весь создававшийся два часа ореол образцовой социалистической героини тут же рухнул. Если бы мы ехали два часа, то последующего разговора явно не возникло. Но мы ехали пять часов.
За пять часов в поезде о человеке можно узнать больше, чем за долгие годы знакомства. Сейчас мне понятно, что, видимо, ей был нужен кто-то абсолютно посторонний, но достаточно образованный, чтобы оценить её положение. Оценка того, как это выглядит со стороны и насколько вообще в границах допустимого. И вдруг она рассмотрела подходящего человека во мне. Потому что уже была готова к возникшей беседе, уже искала подсознательно такой встречи. С близкими людьми делиться ей, очевидно, было нельзя.