«Есть хочешь?» Мотание головой.

У меня в кармане с собой чисто случайно был ноксирон. Я его применяю в поезде «Москва-Питер». Можно быстро заснуть, но сон недолгий. А долгий там и не нужен, хотя бы пять часов. Я не знаю, совместим ли он с алкоголем…

«На, выпей. Тебя успокоит».

Больше всего боюсь, что начнёт кочевряжиться. Но она молча глотает таблетку и запивает колой. Да ещё и улыбается криво. Минут через пятнадцать её начинает рубить. Очень сильно. Приносят суши, я прошу их упаковать с собой.

«Куда тебя?»

«Домой…» — сквозь сон. Называет адрес, записываю на салфетку. Ехать недалеко. Официанту чаевые, чтобы смотрел мимо. Таксист отнёсся с пониманием.

Дом — обыкновенная белая панель. Здесь миллионеры не живут.

«Суши возьмёшь?»

Отрицательно покачала головой.

Доставил её к подъезду и позвонил. Грубый мужской голос в домофон.

«Это я…» — тихим голосом выдавила Кристина.

«Где тебя, шалава, носит? Опять нажралась? А ну, поднимайся!»

Отец? Парень? Любовник? То, что она рассказала, — фантазии?

«Тебе сейчас влетит…»

«Мне похер. Пусть меня пиздят. Я — спать…»

«Ну давай, успеха!»

Она не ответила и вошла в подъезд.

То, что ей предстояло, меня даже не возбудило. А судя по решительному грубому голосу, её антрацитовые трусы на ней недолго продержались.

Больше её не видел.

Асимптота сексуального пуэрилизма

Как-то ещё в конце 90-х был с одним коллегой во Франции. Зашёл к нему в номер, когда он паковал чемодан. Среди того, что он туда впихивал, увидел набор блестящих трусов из секс-шопа — чёрные и красные. Латекс. Такие вряд ли кто будет носить как повседневный предмет туалета. Представил его жену. На неё, даже если постараться, не налезет. «Для любовницы?» — спросил я. «Нет, для дочки», — простодушно ответил он, и тут же осёкся, подозрительно посмотрев на меня. Я ведь ничего не заметил. Действительно, прекрасный подарок для дочки, если взрослая. Но его дочке было четырнадцать.

Сколько отцов реально, пусть неосознанно сексуально воспринимают своих дочерей, никто не знает; подавляющее большинство держит себя в руках. Если дочка заметит, то могут быть разные реакции: она может испугаться, потеряет к отцу доверие, зажмётся и даже разболтает; пожалуется маме, что самое страшное. Последнее, на мой взгляд, происходит крайне редко. Но возможна и другая реакция: а что, если она начнёт, наоборот, провоцировать? Будет ходить по дому в трусах, когда мамы нет дома. Или подбивать на действие.

«Аффтар, ты куда клонишь? Успокойся, на тему инцеста написали за последнее время столько, что мозги взорвутся всё это читать. И ты туда же?» — раздражается интерактивный читатель. Не наша тема; у нас всё останется в рамках общественных норм. Хотя и дойдя до самых границ.

Один психолог мне в разговоре сказал, что практически все отцы, знакомясь с женихом дочери, неизбежно, порой на грани бессознательного, мысленно представляют себе секс своей дочери конкретно с этим юношей. Но вот определить достоверно, что это явление массово, — нет инструмента.

«Легальное» околосексуальное (а для нашей продвинутой аудитории — и напрямую сексуальное) действие отцов в отношении дочерей — физические наказания девочек. В целом уже редкое явление, не одобряется, но особо и не осуждается «глубинным обществом», выражаясь терминологией наших политических верхних. Ювенальная юстиция будет ещё долгое время встречать жёсткий отпор патриархально настроенных старших поколений. Что, будем кривить душой? Порка — единственный общественно допустимый повод для отца спустить штаны, а то и трусы с дочки-подростка. И то… При желании можно и тут достать; так, что мало не покажется. Отцы это знают. А что, дочки не знают?

То, что девочки под отцовским ремнём сжимают попки, трутся и текут, слышали многие. А кое-кто и испытывал. Да и у мальчиков, бывает, в такой ситуации встаёт, и иногда до оргазма доходит. Как часто такое бывает, опять же, статистики нет. Мне известен случай, когда дочь и отец безумно хотели друг друга, но избежали не только непосредственно «интермиссии», выражаясь сухим медицинским языком, но и глубокого однозначного петтинга.

Итак, героине дадим имя Вика. Она мне запомнилась своим удивительным безрассудным эгоизмом и лёгким подходом к жизни. На момент нашего знакомства она ушла с последнего курса коммерческого университета и, несмотря на то что была отличницей, плюнула на диплом, хотя до его защиты оставалось всего несколько месяцев.

Вика росла и воспитывалась в традиционной полной семье. При этом, как сама утверждает, мать её особо не любила. Она сохраняла с Викой нейтральную дистанцию: почти не ругала, но и не хвалила. Поэтому Вика рано перестала с ней советоваться и всегда держала в тайне свои секреты.

Мать работала выездным инспектором (что-то вроде проверки соответствия экологическим стандартам разных предприятий) и без конца ездила в командировки; иногда отсутствовала по полмесяца. По возвращении мамы маленькая Вика сразу же бросалась к ней, вертелась под ногами, засыпала вопросами, хвасталась своими успехами. Но ребёнку вручали привезённые подарки и отсылали прочь. Играть, гулять, делать уроки. Сама же мать практически сразу садилась на телефон и обзванивала своих многочисленных подруг, с которыми пережёвывала разные сплетни, и так — несколько часов каждый вечер. Находилось время на что угодно, кроме дочери. А потом — опять командировка.

Вика не понимала, почему мать ею совершенно не интересуется. Даже в глазах подруг матери девочка видела больше интереса к себе, чем получала от неё, и обижалась. Даже спрашивала, почему та её не любит. А мама отвечала: «Разве я когда тебя обидела или в чём-то отказывала? Ты же получаешь всё, что попросишь. У тебя самая лучшая одежда среди всех девочек. Я ведь даже тебя никогда почти не ругаю, ты посмотри вокруг: другие родители не такие добрые». Возразить Вике было нечего, только вот в таких рассудительных и правильных словах она всё равно чувствовала фальшь. Мать не любила её, и Вика это чувствовала. Ребёнка легко обмануть обещанием: посулить что-нибудь — от конфетки до нового айфона — и не выполнить, сославшись на какие-нибудь обстоятельства. Но чувства ребёнка обмануть невозможно.

Формально мама ничего плохого Вике не делала. Но и ничего хорошего тоже. Не было той энергетики, исходящей от любящей родительницы, когда она интересуется каждой новой мыслью ребёнка, развивает и старается сделать что-то, чтобы девочка поняла, что мать сопричастна её детской игре, что она готова биться за её интересы, если что-то во внешнем мире не так.

Отец же её любил и уделял много времени. Играл, шутил, рассказывал интересные истории, читал вслух книжки и заплетал косички. А ещё он наперегонки с мамой исполнял все её капризы, если дело касалось запросов в плане игрушек, сладостей или одежды. У отца для этого были все возможности: он был преуспевающим бизнесменом.

У Вики не было подруг в школе. Ровесницы её избегали; говорили, что она безбашенная и любит задирать нос. Она общалась только с мальчиками, играла в их игры, даже в футбол, да ещё довольно напористо и агрессивно. Благодаря заслуженной репутации «своего парня» Вика и матерные анекдоты в их компании слушала, и вообще многое из того, что девочкам, как правило, не рассказывают. В компании мальчишек она лазила по чердакам, по чужим дворам, отважно ввязывалась в драки и никогда не жаловалась на синяки. Но при этом Вика была ещё и красивой девочкой.

В садике она активно играла в доктора, снимала с мальчишек трусы. Позже в школе тоже ловила мальчика на два-три года младше и тоже «обеструсивала». (Я как-то столкнулся с таким интересным словом.) Никто не жаловался, все стеснялись. Потом пыталась приставать к ребятам постарше, но они, по счастью, над ней только посмеялись, назвали «озабоченной соской», причём слово «соска» она тогда не поняла.