— Не торопитесь, — Ларин поднимает ладонь. — Это деликатная тема, здесь давить нельзя. Если они захотят говорить — они скажут сами. Моя задача — найти их и предложить площадку. Безопасную и анонимную, само собой.

— Хорошо. Действуйте.

— Но, граф, — Виктор наклоняется вперёд. — Одно условие. Я работаю самостоятельно. Никакого редактирования, никакого согласования текстов. Вы даёте мне факты — я решаю, как их подать. Если что-то не подтвердится — я это не публикую, даже если вам очень этого захочется. Договорились?

— Договорились, — протягиваю руку. — За губернатором столько грешков, что нет нужды выдумывать.

— Тогда до связи, граф. Ждите первую публикацию через три-четыре дня. А пока — берегите свою женщину. Щеглов — мелочный человек, а мелочные люди мстят гаже всех.

Выхожу из кофейни. Солнце бьёт в глаза — ярко, очень по-крымски. На набережной народ, торговцы, дети. Обычный день. Здесь даже зимой легко встретить толпы гуляющих и наслаждающихся мягкой погодой.

Сажусь в Вепря, завожу мотор и еду домой. И уже на подъезде к поместью понимаю — что-то не так.

У ворот стоят машины. Много машин — дорогие, блестящие, с гербами и вензелями. Три кареты, два автомобиля, один из них военный внедорожник, похожий на мой Вепрь, только чёрный и с серебряной отделкой.

Что за сходка?

Олег у ворот — лицо каменное.

— Господин, — говорит он вполголоса. — Граф Тильгенов-старший здесь. Приехал час назад. С охраной, слугами и адвокатом. Требует встречи.

Усмехаюсь. Быстро папочка подорвался. Видимо, сынок ему дороже, чем я думал.

— Где он?

— В гостиной. Я предложил подождать, — Олег слегка кривит губу. — Он… не в лучшем настроении.

— Представляю. Ладно, идём.

Захожу в дом. Снимаю куртку, вешаю на крючок. Смотрю на биту, которая стоит у порога и недолго думаю, пожалуй, оставлю у двери — не хочу, чтобы выглядело как угроза. Хотя соблазн велик.

Граф Тильгенов-старший стоит у камина. Крупный мужчина, лет пятидесяти пяти. Седые виски, аккуратная бородка, тяжёлые брови. Мундир — парадный, с орденами. Одет так, будто приехал на аудиенцию к императору, а не к двадцатилетнему графу, которого хочет задушить голыми руками.

Рядом — адвокат, худой тип с папкой документов. За дверью маячат двое охранников, но внутрь их не пустили — мои гвардейцы постарались. Ребята молодцы, надо будет похвалить.

Вхожу, граф сразу же поворачивается и взрывается.

— Ты! — ревёт он, делая шаг вперёд. Лицо багровое, жилы на шее вздулись. — Что ты сделал с моим сыном, щенок⁈

Стою на месте, спокойно смотрю ему в глаза.

— Граф, — говорю ровным голосом. — Вы в моём доме. Я готов обсуждать ситуацию, но только при условии взаимного уважения. Если хотите орать — можете делать это на улице. Погода хорошая, воздух свежий.

— Уважение⁈ — он чуть не захлёбывается. — Ты засунул моего сына в Прорву! В аномальный разлом, откуда не возвращаются!

— А ваш сын направил на меня оружие и собирался убить. На берегу, при свидетелях, зная, кто я, — я делаю шаг вперёд. — Так что давайте начнём сначала, граф. Сядьте. Успокойтесь. И мы поговорим. Или — никакого диалога не будет, а ваш наследничек так и продолжит прозябать в Прорве. Там, знаете ли, условия… скромные.

Граф замирает, будто споткнулся на ровном месте. Глаза бешеные, кулаки сжаты — но он не дурак. Он слышит мои слова и понимает: я — единственный, кто знает, как вытащить Рустема.

Уверен, ему уже доложили, кто был со мной, а сложить два плюс два любой способен и понять, что я пока единственный, кому удалось вырваться из Прорвы.

— Рустем… — голос графа ломается на секунду, но он быстро берёт себя в руки. — Рустем не стал бы…

— Стал бы. И сделал. Он нацелил автомат мне в голову и даже театрально попрощался со мной. Моя порталистка — свидетель. Она готова подтвердить это под присягой.

— Она — ваш человек! Её показания…

— Граф, — обрываю я. — Я не собираюсь спорить о деталях. Факт прост: ваш сын пытался меня убить, я защитился, он оказался в Прорве. Виноват он. Но я готов это обсудить. Присядьте.

Адвокат рядом с бароном нервно перебирает документы, и только шелест бумаги нарушает тишину.

Тильгенов-старший медленно садится в кресло. Спина прямая, руки на подлокотниках — он выглядит так, будто сидит на троне, но глаза выдают. В них плещется страх. Настоящий, отцовский страх за младшего сына.

Сажусь напротив.

— Я готов обсудить спасение вашего сына, — говорю я. — Несмотря на то, что он пытался меня убить.

Граф открывает рот, но я поднимаю руку.

— Но это будет дорого стоить. И не только в деньгах.

Он смотрит на меня.

— Чего ты… вы хотите?

— Для начала — официальное признание вины Рустема. Письменное, с вашей подписью и подписью вашего адвоката, — киваю на худого типа. — Далее — отзыв отряда «Косатка» из Крыма. Полностью. Они больше не работают на моей территории.

— Это…

— Я не закончил, граф. Далее — компенсация. Конкретную сумму обсудим позже, но она будет существенной. Ваш сын нанёс ущерб моей репутации, моим людям, покушался на мою жизнь. Это должно быть возмещено.

— И всё? — Тильгенов прищуривается.

— Нет, не всё. Но остальное обсудим, когда Рустем будет на свободе. Считайте это… авансом доброй воли.

Граф молчит, думает, а я наблюдаю, как он борется с собой — гордость кричит «пошли его на хрен», а отцовское сердце шепчет «соглашайся, только верни сына».

— Мне нужно время, — говорит он, наконец.

— У вас есть сутки. Потом я займусь другими делами, и Рустем подождёт, — встаю. — Олег проводит вас.

Граф поднимается. Тяжело, будто постарел на десять лет за этот разговор.

— Граф Скорпионов, — говорит он у двери. — Мой сын не должен пострадать, иначе…

— Я понимаю, — говорю. — Именно поэтому предлагаю решить это цивилизованно. А не так, как ваш сын предпочитает.

Тильгенов выходит, а дверь закрывается за его спиной.

Стою в гостиной, смотрю в окно. Кортеж графа выезжает за ворота — медленно, торжественно, как похоронная процессия. Только никто не умер.

Пока.

Гостевая комната. Второй этаж.

Мастер Глеб лежит в кровати, укрытый тремя одеялами, и выглядит так, будто его вытащили из могилы. Что, в общем-то, недалеко от истины.

Врач сидит рядом — проверяет пульс, записывает что-то в журнал. На тумбочке — пустая тарелка из-под бульона и чашка с травяным настоем.

Фёдор стоит у окна, переминается с ноги на ногу. Лев — в углу, держит Клаца на руках. Краб ведёт себя подозрительно тихо, будто чувствует серьёзность момента.

— Как вы себя чувствуете? — спрашивает Фёдор, когда Глеб открывает глаза.

— Как человек, который отдал все свои силы одноразовому амулету, собранному из мусора, — хрипит Глеб. — То есть паршиво, но жив.

— Мы рады, что вы с нами, — слегка улыбается врач и начинает собирать свой чемоданчик. — Я проведаю вас позже.

Он уходит, но перед выходом грозно смотрит на оставшихся:

— Не нагружайте его, мастеру нужен отдых.

Фёдор и Лев заходятся в кивках, даже Клац щёлкает клешнями в знак понимания. Но как только врач переступает порог, Фёдор не может удежаться.

— Мастер Ворошин, — он подходит ближе к кровати, глаза горят. — Я изучил все ваши работы. Все, какие смог найти. Статья о резонансных частотах кристаллических решёток — это было… — он подбирает слово, — откровение! Я трижды перечитывал и каждый раз находил новое.

— Ту статью написали двое, — Глеб слабо улыбается. — Я и мой учитель.

— А ваша монография о методах стабилизации древних артефактов? Шестьсот страниц. Я за месяц прочитал.

— За месяц? Я писал её три года, — мастер хмыкает. — Спасибо за добрые слова, уважаемый. Как вас зовут?

— Фёдор Проскорпионов. Артефактор графа Скорпионова. Ваш, — он делает паузу, — самый преданный читатель.

— Преданный читатель, — повторяет Глеб. — Надо же.