Я веду всех к нашим местам на итоговом школьном шоу талантов. Большинство в курсе, что Деккер – часть компании, но никто не знает о нашей тайне. И как бы мне ни хотелось держать его за руку или чувствовать его ладонь у себя на пояснице, пока что это не наша реальность.

Мы рассаживаемся и ведем себя как те самые бесячие зрители, которые раскидывают сумки и куртки по соседним креслам, занимая места для остальных. Деккер садится через два кресла от меня, чтобы застолбить за нами весь ряд.

Я все еще не уверена, догадывается ли Хейзел о нас с Деккером, но на днях, когда мы ходили в «Портиллос», она всю дорогу туда и обратно держала нас обоих за руки. А когда мы пришли, она не пустила меня на свою сторону кабинки, заявив, что хочет сидеть там одна. Деккер воспользовался этим сполна: весь ужин его рука гуляла по моему бедру под столом.

К тому времени как Хейзел легла спать, я изнывала от желания, и мне был просто необходим Дек, пусть даже по-быстрому и не раздеваясь до конца. Это все равно было чертовски горячо.

— Мы здесь! — машет рукой Истон, пробираясь по ряду с детской переноской, в которой сидит Эллис.

— Ты разрешила ему нести ребенка? — спрашивает Деккер у Келли. Он забирает переноску и начинает сюсюкать с племянницей, рассказывая, как сильно по ней скучал.

— Он выискивает матерей-одиночек. Решил, что с младенцем будет выглядеть в их глазах привлекательнее, — Келли закатывает глаза, проходя к своему месту. Мы все сдвигаемся, освобождая пространство.

Деккер ставит переноску с Эллис на кресло рядом с собой, оказавшись по соседству со мной.

Келли проскальзывает мимо Истона.

— Эй, я бы о ней позаботился, — возмущается тот.

— Иди найди чужого ребенка, чтобы цеплять на него баб.

Фостер усаживается рядом с Келли.

— Не понимаю, зачем нам здесь торчать. Нам придется терпеть подобные мероприятия с Эллис еще долгие годы.

— Потому что это наши племянницы и племянник, — Келли хлопает ресницами.

— Я бы еще понял сольный концерт, но я уже видел танцевальный номер Монро. Видел этот номер с хулахупом. Видел, как Линкольн показывает свой фокус или что он там делает.

Келли похлопывает его по ноге.

— Ну, представь, сколько людей так же думают: «Я видел, как подает Фостер Дэвис, и в этом нет ничего особенного».

— Убедила, — он поворачивается к Деккеру. — Готов?

То, с какой легкостью он теперь меняет свое мнение, до сих пор меня поражает. В колледже переубедить его в чем-либо было практически невозможно. Должно быть, это эффект Келли.

К нам присоединяются Хейс и Лейтон вместе с Лейк, которая садится с краю у прохода, уткнувшись в телефон.

— Привет, Лейк, рад тебя видеть, — первым заводит разговор Истон.

Она – типичный подросток, так что никогда не знаешь, чего ожидать. И пока мы все обходимся с ней максимально осторожно, опасаясь, что она огрызнется, как голодный медведь, Истон, похоже, выбирает тактику «Как бы побыстрее ее взбесить?».

— Только не сегодня, — предупреждает Хейс и что-то шепчет Лейк на ухо.

Лейк картинно подается вперед.

— Привет, Истон, как дела? Надеюсь, все прекрасно, — она нацепляет самую фальшивую улыбку, которую я когда-либо видела.

Лейтон вздыхает.

— Всем удачи.

— У меня будут только пацаны, — заявляет Истон, и мы все уставляемся на него.

Деккер заглатывает наживку.

— Ты не можешь это контролировать.

— Пол ребенка определяет отец. Я планирую выдавать только Y-хромосому.

Лейтон закатывает глаза. Хейс все еще о чем-то тихо говорит с Лейк, но та, похоже, пропускает все мимо ушей.

— Удачи, приятель, — Фостер достает бумажник. — Ставлю двадцатку, что у него будет пять дочерей.

— Я в деле. Но ставлю на то, что один пацан все-таки получится, — отзывается Деккер.

Хейс передает Фостеру купюру.

— Ставлю на то, что у него будет девять детей, как в семье его отца, и все девочки, просто потому, что он будет до последнего пытаться зачать пацана.

Все смеются, кроме Истона.

— Ну и мудаки же вы.

Свет слегка приглушается, сигнализируя о скором начале шоу, и мы затихаем. Но когда зал полностью погружается во тьму, а на сцену падает луч прожектора, моя тревога взлетает до небес.

— Ты сейчас задушишь программку, — шепчет Деккер мне на ухо.

— Вовсе нет, — я смотрю на измятый буклет в своих руках.

До моих ушей доносится его тихий смех.

Кресло рядом со мной все еще пустует. Мой папа никогда бы не пообещал прийти и не появился, особенно если дело касается Хейзел. На него всегда можно положиться во всем, что с ней связано.

Деккер сидит в своей обычной расслабленной позе – плечи расправлены, ни намека на дискомфорт, абсолютное умиротворение. На нем темно-синяя футболка-хенли и джинсы. Ничего особенного, но мое тело все равно изнывает по его прикосновениям.

— Перестань дергаться. Она готова, — мягко произносит он.

— Знаю.

— Тогда почему ты...

— Потому что я ее мать, ей семь лет, она этого хочет, и я хочу, чтобы у нее все получилось, — я осекаюсь и смотрю на него: — А что, если...

— Вчера она сделала все идеально двенадцать раз подряд.

— На моем заднем дворе. А не на сцене, где на нее смотрят все одноклассники и их родители.

— В любом случае все будет хорошо.

Я возмущенно округляю глаза.

— Я просто говорю, — он пожимает плечами.

Директор толкает речь о том, сколько труда вложили дети, а затем шоу начинается.

Мы смотрим два номера игры на фортепиано, выступление иллюзиониста, в котором задействовано подозрительно много родительской помощи, танцевальный номер двух сестер, а друг Линкольна Мика играет на губной гармошке. Его другой приятель, Бодхи, показывает поистине впечатляющий номер со скакалкой. Я хлопаю всем без исключения. Наш ряд просто взрывается овациями во время танца Монро и когда Линкольн жонглирует бейсбольными мячами с помощью ловушки.

По мере того как номера сменяют друг друга, мой пульс учащается.

Когда директор объявляет Хейзел, я почти перестаю дышать. Деккер берет меня за руку и ободряюще сжимает пальцы.

Боковой занавес раздвигается, и она выходит на сцену в наряде, который мы выбрали вместе: белые шорты и розовый топ (изначально она хотела топ с пайетками, но нам пришлось его заменить, когда выяснилось, что они сильно мешают вращению хулахупа). Ее волосы заплетены в две косички – Деккер сделал им комплимент, когда зашел проводить нас до школы, и она была в восторге от того, что он заметил. Она держит хулахуп в руке и оглядывает зрительный зал своим серьезным взглядом; я знаю, она ищет нас.

Я приподнимаю руку в надежде, что она заметит, и это ее успокоит.

Она находит меня в толпе. Затем ее взгляд переходит на Деккера, и тревога исчезает с ее лица. Стоит ли удивляться, что он действует на мою дочь точно так же, как и на меня?

Начинает играть выбранная ею песня, которую я слышала примерно 473 раза. Как только хулахуп приходит в движение, я перестаю дышать. Уверена, что смогу продержаться так все две минуты ее номера.

Она хороша. Я знаю это, так как смотрела на это каждый вечер на протяжении нескольких недель, но она хороша совершенно по-особенному сейчас, когда на нее направлен свет софитов, а музыка заполняет актовый зал. Вращение на талии чистое, плавное. Кажется, будто она рождена для этого. Я уже расслабляюсь, готовая хлопать, свистеть, выскочить на сцену и сжать ее в объятиях. Ладно, этого я делать не стану, но очень хочется.

Затем хулахуп поднимается к шее.

И падает.

Моя рука обмякает в ладони Деккера.

— Нет, — шепчу я.

— Все в порядке, она справится.

Мне хочется повернуться к нему и возразить: нет, не справится. Ей стыдно, я прямо сейчас поднимусь на сцену, заберу ее, обниму, позволю поплакать и скажу, что ей больше никогда в жизни не придется делать ничего подобного.

Хейзел стоит на сцене, обруч лежит на полу, а музыка продолжает играть. Одну очень долгую секунду она просто смотрит на него. Я живо представляю, как Хейзел швыряет его в зал и заявляет, что с нее хватит.