— Правда? — я не могу скрыть удивления.

— Да. Спасибо, что делаешь это ради нее. Но я не могу позволить тебе сделать это без какой-либо отдачи – я буду готовить.

— Я и сам могу готовить.

— Или предпочтешь, чтобы дала тебе пару советов по игре в защите?

И ведь она может. Будучи дочерью менеджера, Пен, вероятно, разбирается в бейсболе лучше некоторых людей в лиге.

— Судя по тому, как идут дела в последнее время, я бы скорее согласился на советы, чем на готовку.

Она отмахивается от моего комментария.

— Это просто небольшая черная полоса в карьере. Ты справишься.

Я запускаю руку в волосы.

— Не уверен, но приятно, что ты в меня веришь.

— Я всегда верила.

Я киваю; эмоции подступают к горлу. Когда снова обретаю дар речи, то говорю:

— Завтра у нас дневная игра. Не против, если я заскочу?

— Оу, так скоро...

— Я не обязан...

— Нет. Чем раньше, тем лучше. У Хейзел только что стало получаться, и я не хочу, чтобы она теряла запал. Приходи после игры. Я скину адрес.

— Идеально.

Подбегает Линкольн и говорит, что мы нужны в фотозоне. Мы одновременно делаем шаг и идем бок о бок. Пальцы задевают ее руку. Касание едва ощутимо, но я чувствую его от кончиков пальцев до самого солнечного сплетения. Каждое правило, которое когда-либо для себя устанавливал, кричит: «Не делай этого». Но я нарушаю его с одиннадцати лет, и так ни разу и не удалось заставить себя его соблюдать.

Глава 20

Доктор Нора Белл

Сегодня в кабинете чувствуется совсем иная атмосфера.

Я уловила перемену еще до того, как братья сели. Случайно увидела их в окно выходящими из одного такси и шагающими к кабинету бок о бок, не пытаясь намеренно держать дистанцию. В моей профессии язык тела считываешь так же, как моряк читает ветер. И они не просто шли вместе – оба больше не тратят сил на то, чтобы держаться порознь.

Три недели назад они приехали на разных машинах с интервалом в семь минут.

Прогресс редко заявляет о себе во весь голос: обычно приметы кроются в мелочах. Мало кто, переступив порог кабинета, сразу объявляет: «Вы лучшая, мы со всем разобрались, спасибо за помощь».

Оба мужчины устраиваются на диване. По-прежнему на разных концах, но разворот тел изменился. Колено Деккера направлено к центру. Рука Фостера свободно лежит на подушке спинки, ближе к брату, а не прижата к противоположному подлокотнику в готовности сорваться с места в любую секунду.

Я даю повисшей в комнате тишине устояться, прежде чем начать разговор.

— В прошлый раз мы говорили о вашем разрыве и детских годах, — напоминаю я. — О Марке Рипли и о том, как он вошел в жизнь Деккера, — их взгляды одновременно устремляются на меня. — Теперь хотелось бы перенестись во времена колледжа.

Фостер шумно выдыхает, давая понять: мы вот-вот погрузимся в весьма глубокие и мутные воды.

— Значит, именно тогда вы возобновили общение?

— Да, колледжи находились совсем рядом, — Деккер берет слово первым, что ничуть не удивляет.

Большой палец Фостера скользит по спинке дивана.

— Чистое совпадение, что нам дали стипендии в учебных заведениях по соседству.

Я поворачиваюсь к Деккеру.

— И что ты тогда чувствовал? Когда Фостер снова оказался рядом.

— Все было хорошо, — бросает Деккер. — Столько времени вместе мы не проводили с одиннадцати лет. Стоило расписаниям совпасть, и сразу шли на матчи друг к другу.

Фостер кивает, и на его губах играет едва заметная улыбка – похоже, погружается в воспоминания.

— Выходит, территориальная близость помогла? — интересуюсь я.

— Еще как, — он косится на Фостера. — Мы остались вдвоем. И никто нами не управлял. Ни мать, ни отец, обходилось без вечных семейных бредней.

Я мысленно фиксирую фразу «никто нами не управлял»: получается, до колледжа за каждым шагом стоял кто-то из родителей, направляя, контролируя и выстраивая жесткие рамки.

— Фостер, — произношу я, — а какими те годы запомнились тебе?

Он прочищает горло.

— Хорошими... хотя поначалу все казалось странным. Я понятия не имел, как вести себя без гнетущего чувства натянутости. Словно мы пытались изображать братьев просто из чувства долга. Прежняя связь куда-то испарилась.

— И в какой-то момент все изменилось?

— Да, — отзывается он чуть тише. — Изменилось.

Я позволяю тишине заполнить кабинет, давая обоим возможность мысленно вернуться в те годы, когда, как мне кажется, они действительно чувствовали себя братьями.

Деккер разглядывает руки. В его позе сквозит какая-то сдержанная осторожность.

— После матчей мы заходили куда-нибудь перекусить, — продолжает Фостер. — Катались на машине, ходили на вечеринки, — он сжимает челюсти. — Не сочтите за хвастовство, но когда ты – восходящая звезда, привлекающая внимание тренеров, и вовсю ждешь выгодных предложений... скажем так, окружающие далеко не всегда искренне болеют. И здорово, что рядом оказался именно он, потому что... — Фостер переводит взгляд на Деккера, — ...ты не возводил меня на пьедестал и не заставлял думать, будто желаешь краха. В тот период мы сблизились так, как с товарищами по команде обычно не получается. Здорово, когда рядом есть кто-то на твоей стороне, с кем можно поговорить по душам.

Впервые Фостер настолько раскрывается, а по улыбке Деккера видно: он не просто согласен с братом, но и искренне ценит, что тот решился высказаться вслух.

— И с отцом ничего подобного не складывалось?

— Нет, — Фостер спешит пресечь подобные мысли на корню. — Отцу требовался спортсмен, а не сын, — он говорит так, словно давно смирился с очевидным. — Так что присутствие Дека рядом... Я и сам не понимал, как сильно нуждаюсь в нем, пока тот не появился.

Я даю его искреннему, обнажающему душу признанию повиснуть в тишине кабинета. Человеку, который почти всю жизнь полагался исключительно на себя, эти слова дались нелегко. Хочется, чтобы Фостер понял: я услышала его и оценила этот шаг.

Деккер замирает, но я замечаю, как он судорожно сглатывает.

— Я тоже, — Деккер переводит взгляд на меня, будто давая брату возможность перевести дух. — Жить вдали от дома пришлось нелегко, но в каком-то смысле одиночества мы не чувствовали, ведь обрели друг друга. Даже в родительские дни мама с папой умудрялись вместе ходить в ресторан, словно мы – самая обычная семья.

— Пока не приносили счет, — хмыкает Фостер.

— Господи, вечные препирательства из-за чека! — Деккер со смехом запрокидывает голову. — По-моему, тогда они вообще в последний раз находились в одной комнате.

Я позволяю братьям посмеяться и разделить тепло общего воспоминания – пустяковой, будничной детали, возвращающей ощущение семьи. Подобные мгновения значат ничуть не меньше, чем болезненные переживания. А порой даже больше, ведь они наглядно показывают людям, ради чего те на самом деле борются.

— И долго все шло хорошо?

— Три года, — в один голос отзываются братья и косятся друг на друга.

— Как тогда все складывалось?

— Рипли иногда звал нас на ужин. Приезжал на матчи, когда получалось, — делится Деккер.

Фостер издает звук, мало похожий на смех. Его взгляд уплывает к окну.

— Что такое? — я слегка наклоняю голову.

Он коротко качает головой, словно колеблясь, стоит ли говорить.

— Фостер? — мягко подталкиваю я.

— Да просто, — он поворачивается обратно, встречаясь взглядом с Деккером, и в глазах сквозит жесткость, какой в отношении брата я сегодня еще не замечала, — он скрыл правду. Я только-только узнал.

Деккер встречает его взгляд.

— Что?

— О Рипли, — он умолкает, и я вижу, как Фостер взвешивает слова, выбирая версию, которую готов произнести вслух, — о нем и маме.

Деккер молчит, и в кабинет возвращается привычное удушливое напряжение.

— Почему ты скрыл правду? Позволил играть под его руководством, ничего не зная об их с мамой отношениях? — голос Фостера остается ровным, хотя я отчетливо понимаю: сохранять самообладание ему удается лишь ценой огромных усилий.