Однажды она падет. Равенна знала это так же твердо, как и то, что Валлек Дальнозоркий — ее пара, ее азаи.

Но она могла выбрать только что-то одно. И она выбрала месть.

Этот выбор она сделала, когда впервые увидела его. Оставив Оберона и его табун в лиге от орочьего лагеря, Равенна проделала остаток пути пешком. С помощью магии она проскользнула между палатками невидимой тенью. Орки редко смотрят под ноги, так что она забралась в самую глубь лагеря, прежде чем ее заметили.

Элитные гвардейцы, конечно, ее остановили — их учили смотреть во все стороны. Она громко заявила, зачем пришла — достаточно громко, чтобы сам Валлек вышел из шатра взглянуть на странную человеческую женщину, называющую себя прорицательницей.

Когда их взгляды встретились, Равенну пронзило узнавание. Ослепительно яркий свет заполнил все ее существо, и она осознала это с пугающей ясностью: азаи.

Но он увидел лишь то, что она позволила — фальшивое лицо. И Равенна запрятала свое открытие поглубже, сосредоточившись на демонстрации сил. Благодаря этому и нескольким точным предсказаниям в последующие дни, она заслужила место в его доме. Орки забрали ее в Балмирру, выделив комнату в его собственных покоях, чтобы она всегда была под рукой.

План сработал идеально. Настолько, что Оберон был не на шутку раздосадован.

— Не будь такой самодовольной, — ворчал он ей мысленно из лесов, где табун следовал за орками на расстоянии. — Это тебе не идет.

На самом деле Равенна не была самодовольной. Разве что совсем чуть-чуть. Тот первый поход в Балмирру дался ей тяжело — и телу, и сердцу. Долгие ночи она проводила без сна, сгорая от жажды быть рядом со своей парой. Клыки ныли от желания укусить его, магия рвалась наружу, чтобы сплестись с его силой.

Только неимоверным усилием воли ей удалось укрепить свою защиту. За прошедшие годы, пока он был в разъездах, она стала сильнее. Она могла отказывать им обоим, ибо любой другой путь вел к краху.

Эта мысль не приносила радости, и она надеялась, что он не заметит ее внезапной меланхолии под мороком. Глупо оплакивать то, чего у тебя никогда не будет. И все же тоска по азаи — единственному спутнику, которого, как говорят фэйри, посылают сами богини — сидела занозой под кожей. Каждый инстинкт кричал о нем. Но как только она замечала проблеск узнавания в его глазах, она безжалостно давила надежду.

Она могла выносить эту боль только потому, что не знала, каково это — обладать азаи. Познать и потерять… вот это было бы невыносимо. Поэтому Равенна хранила свою тайну и свой покой.

Ей было достаточно играть с ним в талфон тихими летними вечерами. Видеть его острый, беспощадный ум и наслаждаться его вниманием было само по себе даром. Он никогда не узнает, кем она могла бы стать для него, а она никогда не узнает горечи его утраты.

Она использует его и его армии, чтобы отомстить. Равенна не питала иллюзий насчет того, что выживет. И хотя она никогда не знала точно, к какому времени относятся ее видения, среди них не было ни одного, изображавшего ее в старости. Она не состарится. Она не построит жизнь за пределами планов своего отца.

Даже если душа бунтовала против этой правды, так было должно.

Взамен Равенна могла дать своему азаи осуществление его мечты. Она поможет ему создать королевство, объединить народ орков. Да, она воспользуется этим, но Валлек станет во главе. Она об этом позаботится.

Отпив из кубка, Валлек передвинул фигуру леопарда, готовя ловушку. Равенна сделала вид, что задумалась, а затем передвинула коня на два ромба влево, сводя его усилия на нет. Она с удовольствием отметила, как у него дернулась бровь — верный признак того, что он задет и вынужден пересматривать стратегию.

— Были ли у тебя видения? — спросил он. — Я собираюсь приструнить восточные племена к зиме, и было бы полезно знать, во что я ввязываюсь.

Равенна откинулась на спинку кресла и заглянула в свой кубок. Меда там было еще предостаточно — порции у орков были под стать им самим. Ритмичное движение жидкости усыпило ее разум, и она позволила себе провалиться в видение.

… каменные круги, образующие лабиринт… кожаные шатры вокруг костра… дым, застилающий звезды… да, мой король… преданность и глаз…

Равенна крепче сжала кубок, рука внезапно похолодела. Она поставила его на стол, пока не расплескала мед. Валлек не шелохнулся, оставаясь расслабленным, но его ярко-синие глаза пронзили ее с нескрываемым любопытством.

— Что там? — прошептал он, уже знакомый с тем, как приходят ее видения.

Сделав вдох, Равенна принялась поправлять складки плаща, собираясь с мыслями. Отец долго учил ее вызывать видения и направлять их. По крайней мере, для других. Видения ее собственного будущего все еще приходили внезапно или во сне. Впрочем, Равенна не была уверена, что хочет знать свою судьбу больше, чем уже знает.

— Они склонятся перед вами, — подтвердила она. — Хотя и не без сопротивления.

— Хм. — Он откинулся на спинку стула, довольный новостями. — Пока они склоняются, мне плевать, что будет до этого.

Она надеялась, что это правда. И хотя жизнь в отсутствие красавца азаи становилась проще, она все равно тревожилась за него.

***

Прежде чем ночь стала совсем поздней, Равенна намеренно совершила ошибку и дала ему выиграть. Он это понял, конечно. И хотя он любил побеждать, его явно раздражало, что победу ему подарили.

— После стольких лет я так и не решил: ты мастер талфона или играешь из рук вон плохо, — пробормотал он, прощаясь с ней.

Она и сама не знала ответа. Знала только, что игра с ним приносит ей радость. И что они с матерью проводили долгие часы за этой игрой, коротая дни, пока отца не было дома.

Возвращаясь по темным коридорам королевских покоев, Равенна не могла отделаться от мысли, что теперь живет почти так же, как ее мать — дожидаясь возвращения своего азаи. Эту жизнь Равенна когда-то презирала. Эйн была воплощением доброты и терпения. Ее любовь была огромной, теплее вязаных одеял и слаще печеных пирогов. В том коттедже у моря они часто оставались вдвоем, и чем только не занимались.

Эйн учила Равенну понимать луну и приливы, плести сети. Они вместе собирали перламутр и морские стекла, украшая ими тропинку к обрыву. Они пряли пряжу, латали носки, и Эйн учила дочь вышивать на ткани узоры всеми цветами радуги. Эйн делала прекрасным все, к чему прикасалась. Неудивительно, что ее доброта покорила воина фэйри.

Равенна до сих пор не простила Максиму того, что он пожертвовал этой добротой. Они не должны были умирать.

С тех пор как она по глупости озвучила видение о падении Амаранты, ее жизнь превратилась в остро заточенный клинок для выживания. Максим твердил, что однажды королева найдет их. Ему не нужны были пророчества Равенны, чтобы понять: Амаранта сметет любого на своем пути, лишь бы завладеть провидицей.

Тем самым Максим сам создал и исполнил пророчество. Он подготовил Равенну к жизни беглянки. А себя и Эйн — к жертве. — Однажды она придет за тобой. Мы ее остановим.

Равенна умоляла его: это не значит, что ее тайна должна умереть вместе с ними. Они могли бы уйти далеко-далеко. Начать новую жизнь там, где фэйри и их магия никогда их не найдут. Но Максим считал это невозможным. Он планировал и готовился. Днями напролет он сидел за кухонным столом с Эйн и своим старым другом Алларионом, обсуждая, как обезопасить Равенну. Обсуждая то, как они собираются умереть.

И все было решено. Равенну спрячут, когда придет время. Максим и Эйн бросят вызов королеве и погибнут. Решено. Точка.

Равенна до сих пор отказывалась это принимать. «Это единственный путь», — говорила мать, но Равенна не верила. Не видела этого пути. Ее мать, нежная и прекрасная, заслуживала лучшего. Лучшего, чем месяцами ждать Максима, пока тот создавал видимость жизни в землях Иллиния, отводя подозрения. Лучшего, чем жить одной ногой в мире людей, а другой — в землях фэйри, не будучи принятой ни там, ни здесь. Лучшего, чем быть зарезанной, как жертвенный агнец.