Современная проза. Страница 45

«Дети из камеры хранения» — это история двух сводных братьев, Кику и Хаси, брошенных матерями сразу после родов. Сиротский приют, новые родители, первые увлечения, побеги из дома — рывок в жестокий, умирающий мир, все люди в котором поражены сильнейшим психотропным ядом — «датурой». Магическое слово «датура» очаровывает братьев, они пытаются выяснить о препарате все, что только можно. Его воздействие на мозг человека — стопроцентное: ощущение полнейшего блаженства вкупе с неукротимым, навязчивым желанием убивать, разрушать все вокруг. Испытав гибельную силу «датуры» на себе, Кику, однажды встретив настоящую мать, стреляет в нее и оказывается в тюрьме, ставший известной рок-звездой Хаси, мучаясь видениями, вонзает нож в супругу. А над Токио висит белесый смог — тайно захороненные в море цистерны с «датурой» оказываются не вполне герметичными…

Здесь любви нет. Нет до тех пор, пока не прилетит механическая птица с острым клювом, оставляющая ранку в твоей груди.

Случайное рождение, блестящий расцвет и естественное увядание уникального направления актуального искусства — ценарта.

Одно из немногих произведений классика американской литературы, лауреата Нобелевской премии Уильяма Фолкнера (1897-1962), неизвестных до сих пор российскому читателю. «Пилон» был написан в 1935 году. Вместе с его героем, репортером местной газеты, писатель пытается понять, есть ли в современной ему действительности место таким старомодным понятиям, как любовь, преданность, честность.

Всемирно известный перуанский писатель Марио Варгас Льоса (род. в 1936) -наряду с Габриэлем Гарсиа Маркесом, Хулио Кортасаром, Карлосом Фузнтесом является одним из крупнейших прозаиков Латинской Америки. Его романы «Город и псы», «Зеленый дом», «Разговор в "Соборе». «Панталеон и рота добрых услуг», «Война конца света» и другие изданы практически на всех языках мира, в том числе и на русском. В своем последнем романе «Нечестивец, или Праздник Козла» автор обращается к давно ставшей традиционной в латиноамериканской литературе теме силы и бессилия власти. Предметом для исследования в данном случае послужил один из самых одиозных диктаторов – Рафаэль Леонидас Трухильо, железной рукой правивший в Доминиканской Республике с 1930 по 1961 год и убитый своими же сподвижниками. Глубокое проникновение в психологические глубины личности тирана, в механизм его магического воздействия на окружающих, которых он подавляет и растлевает, делает роман Марио Варгаса Льосы одним из его лучших произведений.

Первым произведением, вышедшим после присуждения Маркесу Нобелевской премии, стал «самый оптимистичный» роман Гарсия Маркеса «Любовь во время чумы» (1985). Роман, в котором любовь побеждает неприязнь, отчуждение, жизненные невзгоды и даже само время. Это, пожалуй, самый оптимистический роман знаменитого колумбийского прозаика. Это роман о любви. Точнее, это История Одной Любви, фоном для которой послужило великое множество разного рода любовных историй. Извечная тема, экзотический антураж и, конечно же, магический талант автора делают роман незабываемым. Отдав предпочтение серьезному, взрослому ученому, молодая героиня романа Фермина отвергает своего юного возлюбленного. Друг детства не кажется таким надежным, таким умным, таким рассудительным, как обладатель благородного призвания – врач Хувеналь Урбино. Вся его жизнь подчинена определенному порядку, а все мысли – поискам средства против чумы. В один момент Фермина осознает, что ошиблась, что возвышенная любовь романтичного друга была искреннем чувством, чего никак нельзя сказать о том, что испытывал ее муж. Сможет ли любовь двух юных сердец вернутся к уже повзрослевшим, умудренным опытом и прошедшим через жизненные испытания героям? Любовь во время чумы - это еще один роман о любви, которая способна преодолеть все преграды и напасти.

Кто или что является героем этой книги, без видимой организующей мысли словно склеенной из обрывков свежих газет и пожелтевших страниц старинных фолиантов? Полицейские и воры, министры и проститутки, мошенники от политики и карманники от юриспруденции, садисты и мазохисты, философы и самоубийцы, императоры и газетчики, особи века сего и веков минувших — что объединило всю эту столь разношерстную команду под одной обложкой? Все тот же элемент, наряду с водородом самый распространенный во Вселенной: человеческая глупость... Итак, добро пожаловать на встречу с хозяином планеты: Его Величеством Идиотом.

One day while cycling along the Magill road in Adelaide Paul Rayment is knocked down by a car, resulting in the amputation of his leg. Humiliated, he retreats to his flat and a succession of day-care nurses. After a series of carers who are either "unsuitable" or just temporary, he happens upon Marijana, with whom he has a European childhood in common: his in France, hers in Croatia. Marijana nurses him tactfully and efficiently, ministering to his new set of needs. His feelings for her soon become deeper and more complex. He attempts to fund her son Drago's passage through college, a move which meets the refusal of her husband, causing a family rift. Drago moves in with Paul, but not before an entirely different complication steps in, in the form of celebrated Australian novelist Elizabeth Costello, who threatens to take over the direction of Paul's life in ways he's not entirely comfortable with.Slow Man has to get the award for "hardest novel of the year to unwrap", in that it's actually more like three novels layered variously on top of each other, and all in a mere 263 pages! It is also, without doubt, the most challenging novel of the year. Coetzee having won the thing two times already and being a Nobel laureate, it never stood a chance getting to the Booker shortlist, but that doesn't stop it being possibly the best novel of the year by miles.The start is relatively easy to get to grips with: Paul is knocked from his bike, has his limb removed, and becomes one of those who must submit to being cared for. Just like David Lurie from his Booker-prize-winning Disgrace, Paul stubbornly refuses the aid which could make his life superficially normal, (an artificial limb,) and surrenders himself stubbornly to his incapacity. So begins a novel that seems to be concerning itself with an analysis of the spirit of care and the psychological effect any severe injury (or, symbolically, any obvious difference to others) has on a person when their life is "truncated" so. And it is a superb beginning, too. The first 100 pages are astounding, presented in Coetzee's trademark analytical prose that manages to be both spare and yet busting with riches.It's complicated a little by the fact that Rayment is clearly a kind of semi alter-ego for Coetzee, who himself is reputed to be very keen on cycling the streets of Adelaide. Coetzee and his protagonist share a similar history, too: divorced Rayment grew up in France and now lives in a quiet lonely flat in Adelaide, where he feels out of place. He has never, he thinks, felt the sense of having a real "home" that many do. South-African born Coetzee's early fiction focused much on the White "place" in South Africa; he escaped to London in his youth, he has since lived out extended Professorships in the USA, and is now based in Adelaide. Coetzee, too, feels this sense of unbelonging that is rife in Paul. Slow Man is almost claustrophobic in its sense of lives ending and purposes coming to a close: living in Australia and with South Africa mostly stable, Coetzee is having to look elsewhere for his fiction. And he seems to be turning the focus largely onto himself. His 2003 novel was a series of vignettes concerning Coetzee's alter-ego, the famed but fictional elderly Australian novelist Elizabeth Costello.When the woman in question knocks on Paul's door, then, it becomes clear Coetzee has far more on his mind than a mere novel about growing old and out of place and cared for. There are potential problems with what Coetzee's doing here: by self-consciously bringing Costello (himself) in, it can seem as if he doesn't really know what to do with this fiction he's making, doesn't know where to go with it, so brings her in to play some nice metafictional tricks, to talk about writing and character and their relationship to the author ("you came to me", Costello says to Paul.) instead of getting on with the real business at hand. She pushes Paul to become "more of a main character", as if she's uncertain about him but can't entirely control him herself. (Though in the end we realise that everyone can be a main character, however dull they may seem. Because they are not.) It might also seem a little heavy-handed, an obvious and self-consciously clever trick. It might seem like these things, but for Coetzee's absolute skill at weaving his narrative together seamlessly. Costello never does seem out of place, not really. There's an air of mystery to her and her presence, some things that are never quite clear in the reader's head, but Coetzee handles her appearance so smoothly it's almost dreamlike. He stitches her into the book almost flawlessly. Not only that, but she becomes an entire character herself, rich with her own frailties and concerns. He's got himself a brilliant set-up, then: like an illusion you can only fully glimpse the parts of separately, he's managed to give himself a narrative where he give us a novel about Paul, himself, and the act of creating fictions, without any one getting in the way of another, and without the doing so seeming obvious or contrived. It's a rather remarkable achievement.Not that all this intelligent manipulation comes without problems. The fact that we have two versions (Paul and Elizabeth) of Coetzee almost set-up against one another allows him to explore lots of interesting philosophical problems, but he's doing so much here that these questions often just end up going in circles and knocking off one another. The attrition between the two characters says something vaguely itchy about Coetzee's own feelings about his acts of artistic creation, though the way the two finally seem to make peace with one another in the end is pleasingly conclusive in a novel where the other remaining aspects are resolved rather ambiguously.Slow Man, his first book since winning the Nobel in 2003, is a novel that consists of a full internal novel and at least one full external one. Childless Paul's legacy remains uncertain (where will his meddling with Marijana's family get him? will he find an heir in Drago, if only symbolically?) but Coetzee's is not: with his beautifully stark prose he has left us unnerving and important pictures of South Africa and what it means to be an outsider, and is now – perhaps uncertainly; it may be this tremulous uncertainty of purpose that is the only slight stain on Slow Man – moving on to new terrain. His body of work is one of the most impressive of any current writer in English. Anyone who wants to know just how much of a transcendent experience fiction can be needs to read his work.

Ночное небо было незнакомым и чуждым – слишком высоким, слишком прозрачным, словно кто-то развёл жемчужно-серую акварель на кровавой подложке. Я сидел почти в этом небе… на каменном прямоугольнике, возвышавшемся над землёй на добрых пятнадцать метров – похоже, дом этажей в пять, не меньше. Тёплая куртка была распахнута настежь; пронизывающий ветер яростно трепал футболку, забирая остатки тепла, но изнутри меня обдавало жаром. Я поднёс ко лбу дрожащую руку, вытер пот и почувствовал, как по венам снова накатывает, нарастая, волна обжигающей радости. Прямо передо мной, метрах в пятистах, на фоне этого странного, распаханного багровыми зарницами неба неторопливо и торжественно оседало, будто стекая внутрь гигантской инфернальной воронки, уродливое, вросшее в землю как гигантский моллюск сооружение. Что это? Гора? Башня?.. Я видел, как сначала каменный монстр вздрогнул, всколыхнулся всей своей мягкой бескостной плотью, будто кто-то кольнул его в сердце смертоносной иглой. Потом замер на бесконечно долгую минуту, будто размышляя, что делать дальше. И, наконец, начал неспешно сжиматься: выложенный белой глазурованной плиткой, видимый даже отсюда второй ярус-этаж принялся сужаться, затягиваясь в середину воронки, за ним последовал третий, отсюда казавшийся багрово-чёрным, затем четвертый… Башня тяжело дышала, как умирающее животное, и оседала. И вот от этого-то самого зрелища – от этого странного неба, этого крушащегося на моих глазах каменного монстра – меня захлёстывала пьянящая, болезненная эйфория.