Вместе с тем юноша в очередной раз кристально ясно осознал, почему Путь «Ночи» и стезя «Смерти» допускают взаимозаменяемость в высших эшелонах:
Оба этих домена безраздельно властвовали над аспектами покоя, вечного сна и абсолютного мрака. И тот, и другой олицетворяли собой великий финал и незыблемый конец всего сущего!
Затем Мори Махт благоразумно оставил попытки докопаться до прошлого и истинной личины Дуэйна Дантеса, сделав вид, будто прежние расспросы были лишь праздным любопытством. Парламентарий вкупе со своей супругой Лианой предались ностальгии, вспоминая давние отпуска на берегах залива Диси. Клейн, загодя проштудировавший горы краеведческой макулатуры и успевший лично провести там пару дней, с блеском поддерживал беседу, виртуозно подражая говору коренного жителя и в красках расписывая тонкости местной запеченной рыбы.
В пылу этой светской болтовни сыщик словно невзначай обронил пару слов о былых охотничьих подвигах в Западном Баламе, куда заносили коммерческие дела, всем видом демонстрируя поразительную осведомленность о тамошних первобытных джунглях.
Это был изящный, выверенный маневр — юноша исподволь закладывал фундамент для того самого «второго дна» в биографии Дуэйна Дантеса. В отличие от Восточного Балама, где всё было более-менее ясно, западная часть материка представляла собой пороховую бочку: там непрерывно грызлись за сферы влияния колониальные машины Лоэна и Интиса. Стычки вспыхивали одна за другой, а границы подконтрольных территорий перекраивались по сто раз на дню. Выследить в этой кровавой каше маршруты какого-то залетного дельца или авантюриста было задачей практически невыполнимой, особенно учитывая тот факт, что Дуэйн Дантес вполне мог прикрываться фальшивым именем.
Что же касалось самих баек о сафари в дебрях Западного Балама, Клейн отнюдь не высасывал их из пальца и не пересказывал передовицы бульварных журналов. Основой послужили хвастливые россказни Андерсона — Сильнейшего Охотника Туманного моря. Сыщик безжалостно вырезал из них всю лишнюю шелуху, оставил лишь самые сочные, железобетонные детали и виртуозно перекроил сюжет под себя, создав идеальный, дышащий правдоподобием миф.
Внимая леденящим душу историям об исполинских анакондах, плотоядных рыбах с бритвенно-острыми клыками и хищных цветах, способных заживо пожирать неосторожную дичь, Лиана то и дело охала, разрываясь между девичьим испугом и жгучим любопытством. Парламентарий и епископ тоже слушали затаив дыхание, то и дело бесцеремонно перебивая рассказчика, чтобы выпытать ту или иную пикантную подробность.
— Вы воистину непревзойденный следопыт! В бытность свою армейцем в Восточном Баламе мне так и не довелось сунуть нос в те джунгли. Кто бы мог подумать, что там творится такая чертовщина, — дождавшись финала байки, с искренним восхищением изрек Мори Махт. Подцепив крошечный кусочек бархатного бисквита, он добавил: — Ежели представится случай, я с превеликим удовольствием составлю вам компанию на охоте.
Пока они увлеченно беседовали, расторопная горничная уже успела подать изысканные десерты к послеобеденному чаю, а вышколенный лакей застыл поодаль, готовый прислуживать по первому требованию.
Услышав это полушутливое, полусерьезное приглашение парламентария, Клейн с улыбкой отозвался:
— Сгораю от нетерпения.
Поболтав еще немного и вскользь перемыв косточки столичным инициативам по борьбе со смогом, троица визитеров наконец-то откланялась. Поскольку их знакомство было слишком поверхностным, юноша благоразумно не стал настаивать на продолжении банкета. В сопровождении личного камердинера Ричардсона он с подобающими почестями проводил гостей до самых дверей.
Провожая взглядом удаляющиеся спины епископа, парламентария и его супруги, Клейн позволил лучезарной улыбке на лице дюйм за дюймом померкнуть, однако полностью она так и не угасла.
Сыщик был вполне доволен темпом своей внедренческой кампании. За спиной епископа Электры монументальной стеной возвышалась Церковь Богини Вечной Ночи — главная мишень в Баклунде. А Мори Махт, будучи армейским ветераном и действующим политиком, вне всяких сомнений состоял в каком-нибудь элитном Клубе отставных офицеров, что открывало бесценные перспективы для распутывания грязной изнанки Великого столичного смога.
«Осталось лишь шаг за шагом затягивать узы знакомства…» — покончив с размышлениями, Клейн вернулся в малую гостиную, но с досадой обнаружил, что проворные горничные уже успели унести нетронутые пирожные и остывший чай.
А ведь он планировал полакомиться еще немного…
Как ни крути, а что бы там ни говорили о прочих лоэнских кулинарных изысках, кондитерское ремесло в Баклунде стояло на поистине недосягаемой высоте. А уж тот шеф-повар, которого нанял Дуэйн Дантес, и вовсе оказался в этом деле непревзойденным виртуозом. Даже взыскательная Лиана не удержалась от хвалебных од выпечке, и Клейн в глубине души был с ней абсолютно, безоговорочно солидарен.
Отведя взгляд, юноша, не проронив ни звука, неспешным, полным достоинства шагом направился к лестнице, ведущей на третий этаж.
Незадолго до ужина мажордом Вальтер наконец-то соизволил вернуться в особняк, немедля представив хозяину подробный доклад о судьбе тех самых десяти процентов акций Баклундской компании педальных повозок:
— Сэр, фортуна нам улыбнулась. Оказалось, что еще до выхода газетных объявлений некий господин уже успел нанять толковых стряпчих и счетоводов, дабы те дотошно прочесали всю подноготную мануфактуры. Он даже выкатил продавцу первоначальное предложение, однако в ходе дальнейших торгов на сцену ворвался конкурент с куда более тугим кошельком, и первому претенденту, не выдержав гонки, пришлось скрепя сердце умыть руки.
— Иными словами, нам совершенно ни к чему убивать время на собственные бумажные изыскания. Мы вольны с ходу перекупить всю ту же самую команду специалистов.
Клейн коротко кивнул и, не пытаясь скрыть прагматичного интереса, осведомился:
— На какой отметке сейчас застыли торги?
— Сошедший с дистанции господин предлагал шесть тысяч фунтов, хотя в уме был готов раскошелиться и до семи. Что же касаемо нового фаворита, продавец держит рот на замке. Впрочем, если верить утечкам и слухам, планка уже взлетела как минимум до восьми тысяч.
«Восемь тысяч фунтов… Весьма недурно… Может, подкинуть еще чуток? А вдруг, стоит мне лишь накинуть пару сотен, как этот ублюдок тут же пойдет на попятную? Вот это будет воистину неловкая ситуация…» — Клейн лишь благосклонно наклонил голову:
— Оставьте бумаги у меня. Я всё скрупулезно взвешу.
Бегло пролистав отчет и покончив с сытной трапезой, Клейн, дабы безупречно выдержать марку расточительного, но хваткого дельца, повернулся к Ричардсону:
— Закладывай двухколесный экипаж. Мне нужно отлучиться.
Юноша всерьез ожидал, что камердинер не удержится от вопроса: с какой стати такой респектабельный господин выбирает заурядную двуколку, ведь это совершенно не по статусу. Однако слуга, на чьем лице мелькнула лишь мимолетная, едва уловимая тень удивления, почтительно отозвался:
— Слушаюсь, сэр.
«Безоговорочное подчинение и никаких лишних вопросов. Воистину, бесценное качество…» — мысленно, с чувством искреннего удовлетворения похвалил Клейн, терпеливо дожидаясь, пока Ричардсон не вернется, чтобы бережно накинуть на плечи хозяина пальто.
Забравшись в салон, он без обиняков скомандовал:
— Гони к району Баклундского моста, сделай круг по окраинам Восточного района.
Ричардсон и на этот раз не стал выпытывать мотивы, лишь сухо наказав кучеру править лошадьми с особой осторожностью.
Карета, звонко стуча колесами по мостовой, миновала район Джовуд и под мягким светом газовых фонарей вынырнула прямо к кварталам Баклундского моста.
Клейн не стал указывать конкретных адресов, позволив экипажу бесцельно петлять по лабиринтам местных переулков.
Вальяжно привалившись к стенке, он устремил взор на снующую снаружи толпу. Прохожие, облаченные в поношенные, затертые лохмотья, брели с мертвецки-усталыми лицами. Казалось, они только-только вырвались с каторжной работы и теперь отчаянно спешили в свои конуры, чтобы закинуть в желудок жалкие крохи ужина. Лишь изредка эту серую массу разрывал перезвон: какая-нибудь педальная повозка юркой тенью проносилась мимо. На лицах седоков, в отличие от унылых пешеходов, читалась бьющая ключом жизнь и какая-то непередаваемая, щемящая гордость.